1. «Произойдет скачок доллара — часть продуктов может исчезнуть». Вопросы про ограничения в торговле
  2. У кого на стопе появляется «шишка»? Врач — о вальгусной деформации первого пальца
  3. Биатлонистка Блашко рассказала, как ей живется в Украине и что думает о ситуации в Беларуси
  4. «Самая большая покупка — 120 рублей». История Маргариты, которая работает продавцом в деревне
  5. Жила в приюте для нищих, спаслась после теракта в США. Женщина, которая перевернула российскую «фигурку»
  6. Погибшего Шутова признали виновным, Кордюкову дали 10 лет. По делу о выстреле в Бресте огласили приговор
  7. Беларусь оказалась между Тунисом и Кувейтом по готовности к развитию передовых технологий
  8. Как сложилась судьба участников групп, известных в 1990-е и 2000-е? Оказалось, очень по-разному
  9. Что сулит Беларуси арест украинской «трубы», которую в 2019 году купил Воробей?
  10. Поставщики сообщили о сложностях у еще одной торговой сети
  11. Нацбанк ввел изменения для желающих открыть счета за границей, купить недвижимость или ценные бумаги
  12. Глава бюро ВОЗ в Беларуси: «Возможно, в 2022 году мы сможем сказать, что с пандемией покончено»
  13. Адвокат Статкевича отказался дать подписку о неразглашении, теперь его могут лишить лицензии
  14. «Дешевле, чем в секонде». В модном месте Минска переоткрылся благотворительный магазин KaliLaska
  15. «Они только успели поставить машину на платформу». Минчанин отказался платить за эвакуацию, и вот чем это закончилось
  16. «Стояла такая тишина, что можно было услышать жужжанье мухи». Как Хрущев развенчал культ Сталина
  17. Требования дать «план победы» — это вообще несерьезно. Ответ Чалого разочарованным
  18. В Бресте вынесли приговор первой десятке обвиняемых по делу о «протестном хороводе»
  19. «Хватали всех подряд». Появилось полное видео действий силовиков 11 августа в магазине на Притыцкого
  20. Экономист: Есть ощущение, что сменись Лукашенко даже на силовика, часть людей вернется в Беларусь
  21. Проверка слуха: Виктора Бабарико отпустили под домашний арест? Адвокат не подтверждает
  22. «Люди с дубинками начали бить машину, они были везде». Судят водителя, который уезжал от силовиков и сбил гаишника
  23. Журналистика не преступление. Как Катерина Борисевич готовила статью о «ноль промилле», за которую ее судят
  24. Помните дом на Хоружей, где был магазин «Звездочка»? Там капремонт, вот как теперь выглядит фасад
  25. «Магазины опустеют? Скоро девальвация?» Экономисты объяснили, что значит и к чему ведет заморозка цен
  26. Лукашенко поручил госсекретарю Совбеза разработать план противостояния «змагарам и беглым»
  27. Гинеколог и уролог называют типичные ошибки пациентов на приеме. Проверьте, не совершаете ли вы их
  28. «Политических на зоне уважают». Поговорили с освободившимся после 6,5-летнего срока политзаключенным
  29. Голосование на сайте ВНС и обвинительный приговор Шутову. Что происходит в стране 25 февраля
  30. В Беларуси начинают делать особые тесты, чтобы проверить иммунитет после вакцины от COVID-19


/ /

Сергей Попов — врач-психиатр, психотерапевт, кандидат Международной психоаналитической ассоциации. 7 ноября, когда в Минске возле 1-й больницы задержали около 50 медработников, он также оказался в автозаке, а потом на «сутках». О том, как люди реагируют на заключение, о посттравматическом стрессовом расстройстве и о том, как долго мы будем из этого выходить, он рассказал TUT.BY.

Сергей Попов: «Что я чувствовал, сидя в камере? Чувство несправедливости. Все, с кем я общался, были готовы нести ответственность за свои слова, идеи, но в итоге отвечать нужно было за то, чего ты не делал. Это первое. Второе — злость и тревога. Ведь кто-то на время, например, на 15 суток, отсекает тебя от привычной жизни, в которой все важно: семья, пациенты, проекты»

— Суд назначил мне 15 суток, и я успел побывать в изоляторах на Окрестина, в Жодино и Могилеве. Люди вокруг все время ротировались и по-разному переживали заключение, но прежде чем говорить об их и моих реакциях, начну с факторов, которые за решеткой являются травматогенными.

Первое — чувство безвременья и неопределенности. До суда ты не знаешь своей судьбы, и никто ничего тебе не говорит. К тому же у тебя нет часов. В Жодино, например, где свет никогда не выключался, а окно было сильно зарешечено, мы ориентировались лишь по завтраку, обеду и ужину. Все это плохо переносится психикой и порождает ощущение собственного несуществования в мире. Мысли останавливаются (ты не думаешь, что тебе нужно куда-то прийти, что-то сделать…). К тому же тебе некуда себя деть, от этого возникает тревога, появляются фантазии и ощущение, что тебя все забудут. Это и есть тревога собственного исчезновения.

Из интервью Виктора Грапова, которого задержали в ночь с 11 на 12 августа:

«[В момент освобождения] у меня было пессимистичное настроение. На третий день в город вышло меньше людей, чем до этого. Я думал, вернусь в Минск, а там уже все забыли про эти митинги. Но когда по дороге домой мы заехали на проспект Дзержинского и я увидел там девушек с цветами и флагами, меня пробило на слезу. Понял, мы не зря выходили».

Второе: за решеткой человек лишается отзеркаливания себя, своей идентичности со стороны других. Что это значит? В процессе жизни, когда мы общаемся с разными людьми, они своими реакциями на нас показывают, какие мы (как я выгляжу, как себя презентую, что я значу, кто я). В заключении это пропадает, потому что связи со значимыми людьми разрываются. За решеткой место значимых людей занимают охранники, от которых ты становишься практически абсолютно зависим. В итоге у заключенного могут появиться внутренние сомнения: действительно ли я хороший? действительно ли я чего-то стою? может, я и правда виноват?

Из августовского интервью волонтера Влада Островского, который помогал людям на Окрестина:

«Большинство выходят в ужасе. Помню, еще в среду, до массового выпуска, вышла девушка. Она шла с трясущимися возле головы руками. Говорила: „Не подходите ко мне, не разговаривайте. Мне нужно уйти“. Позже другие ребята нам рассказывали, что им говорили: „Чтобы вы отсюда побыстрее свалили, иначе посадим обратно“. Некоторые даже сейчас боятся забирать вещи».

Если у человека устойчивая идентичность, то есть крепкий внутренний стержень, понимание, что он профессионал, то ему легче. Если же он еще не нашел себя, тогда он оказывается в большой внутренней растерянности. В этом случае он может бессознательно принимать сторону субъекта, от которого зависит, даже если тот явно агрессивен. Проявляется стокгольмским синдромом, когда жертва начинает видеть себя союзником своего агрессора или даже видеть в нем покровителя.

Из интервью доцента ГГУ им. Ф. Скорины Натальи Сусловой:

«Там [в РОВД] я впервые увидела, как выглядят панические атаки: кажется, что человек просто не в себе. С нами была такая женщина — уже достаточно возрастная. Она из-за стресса и ужаса какого-то совершенно неадекватно вела себя. А с другой стороны от меня сидела молоденькая девочка — хрупкая, совсем еще ребенок, — так она боялась ослушаться любого приказа милиционеров. Нам до опроса сказали сидеть и смотреть в стену — вот она так и просидела все время, даже глазами не повела. Это тоже, наверное, стресс…».

— Но ведь заключенный общается не только с охраной, но и с сокамерниками.

— Это важно, и это снижает риск того, что произошедшее станет для человека тяжелым травматическим событием, но также зависит от того, кто рядом. Очень важно, чтобы люди в камере говорили о своей деятельности, ценностях, взглядах. В моих камерах те, кто мог так открыто и со страстью о себе рассказать, сохраняли свою витальность — состояние и понимание, что какие бы ни были условия сейчас, я это проживу и продолжу заниматься своими привычными делами, я — это я и останусь собой. Те же, кто меньше участвовал в разговорах, с течением времени становились более закрытыми, депрессивными, порой отказывались от еды и от общения.

Фото: Ольга Шукайло, TUT.BY
Ночь с 13 на 14 августа 2020 года, Минск. Фото: Ольга Шукайло, TUT.BY

— А что происходит с теми, кто, оказавшись, допустим в ИВС, пережил насилие?

— Мне пока не приходилось плотно разговаривать с такими людьми, но очевидно: это очень травматическое событие. Данная ситуация расшатывает базовую потребность человека — потребность в безопасности. В последующем это будет продуцировать тревогу. Возможно, достаточно сильную: человек начинает бояться вести активную жизнь в любой ее форме, ведь так он попадет в опасность, в состояние беззащитности и беспомощности. В итоге у кого-то это может вылиться в тревожное расстройство (невроз) или посттравматическое стрессовое расстройство.

Из общения с задержанными, которых отпускали из ЦИП на Окрестина в ночь с 13 на 14 августа:

«Вадим, 32 года. Он из тех, кто вышел из здания ЦИП после часа ночи. […].

— Давайте не будем здесь говорить, — потерянно обращается ко мне Вадим, когда я сажусь рядом. — Я сейчас отойду, а вы — за мной, а то тут камеры.

Мы отходим на несколько метров. Вадим рассказывает, что задержали его на улице, когда они с друзьями гуляли.

— Вы можете меня прикрыть, — в растерянности прерывает он нашу беседу и обращается к молодым людям, что стоят рядом. — Станьте к нам спиной, чтобы я не попал на камеры.

За 17 минут интервью он еще не раз передернется от ощущения, что за ним могут следить».

— Как реагируют на ситуацию люди, которые не поддерживают протест и оказались в автозаке случайно. Например, по дороге в магазин?

— Одни еще больше укрепят уверенность, что те, кто выходит на марши, — плохие: «Из-за вас я тоже пострадал». Вторые увидят ситуацию под другим углом. Мне кажется, часть охранников, когда смотрят на тех, кто попадает по политическим статьям, начинают меняться. Ведь очевидно, что им приходится работать с теми людьми, которые ведут себя спокойно, интеллигентно и культурно, не проявляя признаков поведения насилия, к ним не нужно применять жестких методов контроля.

Из интервью минчанина Евгения, которого задержали на «Площади перемен»:

«В Барановичи нас этапировали автозаком для личного состава, в салоне были мягкие кожаные сиденья. […] конвоиры, которые нас сопровождали, были адекватными. Если мы просили открыть окно, они открывали, спрашивали время — они называли. Мне показалось, тот, кто сидел возле Юрца (заключенный, который очень много разговаривал. — Прим. TUT.BY), за дорогу до Барановичей даже поменял свои политические взгляды».

«В какой-то степени наше общество давно травмировано»

По словам Сергея Попова, количество людей, которые сейчас обращаются к специалистам, значительно увеличилось. Большое количество тех, кто ни в чем не участвовал, — их беспокоит чувство вины и тревоги. Много родных и близких участников акций и сами участники.

— Значит ли, что все наше общество травмировано?

— В какой-то степени наше общество давно травмировано. Я не говорю в политическом контексте, а в плане общественного сознания, когда общество — это как живой организм. За XX век мы пережили революции, две войны, репрессии 1937-го, развал Союза. Практически никто из нас ничего из этого не прорабатывал, как, например, было в Германии с денацификацией. Мое мнение: то, что происходит сейчас, — это своего рода столкновение нового и старого — советского. То есть дают о себе знать непроработанные травмы. Военная риторика, которая теперь у нас активно транслируется, это пример непроработанных травматических последствий Великой Отечественной войны.

—  Но ведь есть же люди (я не говорю о тех, кто живет где-то на хуторе вне новостей), которые даже в Минске продолжают жить, словно ничего не происходит.

— У каждого свое жизненное пространство. Можно предположить, что есть те, у кого оно не пересекается с происходящими событиями. Хотя еще Фрейд говорил: психика представляет собой айсберг, большая часть которого (то есть бессознательные процессы) под водой, и только верхушка — это то, что мы осознаем. Возможно, эти люди просто пока не осознают, что с ними что-то происходит.

— А что происходит с родными задержанных?

— Они переживают те же крайне сильные чувства, что и те, кто был задержан или пострадал. Плюс у них добавляется большой страх потери.

Из интервью психолога Аллы, которая волонтерила на Окрестина:

«Я сейчас работала с мамой парня, который был там. Мама была еще в более плачевном состоянии, чем ребенок. Она неделю не могла ничего делать, есть. Сегодня они с сыном приехали забирать вещи. Когда он пошел в здание, мы с мамой сидели рядом, так, чтобы она могла видеть входную дверь. Сидели и молились. Она боялась: вдруг его снова не выпустят, но все хорошо. Потом мы поговорили. И сейчас, я смотрю, она сидит, ест суп. Первый раз за неделю».

— Есть немало историй, когда близкие задержанного, которые до ареста его поддерживали, после начинают винить.

— Многое зависит от степени эмоциональной зависимости друг от друга. Чем она больше, тем сильнее затем будет чувство потери, злость и обвинение. Тут хороший пример — отношения между сыном и отцом, который ушел на фронт и погиб. С одной стороны, ребенок любит отца, с другой злится, что тот выбрал борьбу, а не семью. Понадобится много времени, чтобы ребенок проработал и понял: папа не мог иначе. Кстати, тут есть и другой момент. Например, отец остался дома. Не факт, что в последующем ребенок у него не спросил бы: «Почему все пошли, а ты нет? Ты трус?»

— Раз вы заговорили про родителей и детей: как можно объяснить ситуации, где, например, родители — сторонники действующей власти, вызывают милицию на детей, которые вешают на окна БЧБ-тюль?

— Думаю, тут у них изначально была какая-то конфликтная ситуация, в которую вплелось новое, политическое, отношение. Я абсолютно уверен, что этим родителям не все равно. Но происходит странный перевертыш: я в тебе нуждаюсь, но раз ты не со мной, я буду тебя атаковать. Родителю важно, чтобы ребенок был его продолжением — таких же идей, взглядов, но в подобных семьях дети часто, наоборот, стараются оторваться, чтобы почувствовать себя индивидуальным и отдельным. В итоге отец или мать воспринимают это как атаку, якобы сын или дочка забирает у них себя.

Из интервью минчанки Ольги, отец которой вызвал милицию в собственную квартиру, где семейные повесили БЧБ-шторы:

«Естественно, были споры, могли даже немножко поругаться, но все это было спокойно. Конечно, отец всегда выступал против наших взглядов, поднимал голос, говорил: „Куда вы все ходите на митинги, флаги эти вывешиваете, вам это надо?“ Но такого, чтобы вызывать милицию, никогда не было».

«Жертва чувствует боль — эмоциональную, физическую. Эта боль заставляет обращать внимание на то, что болит. С агрессорами все иначе»

— Жертвы — те, кого избивали, и агрессоры — те, кто избивал, по-разному переживают происходящие события?

— Жертва чувствует боль — эмоциональную, физическую. Эта боль заставляет обращать внимание на то, что болит. Если эту травму прорабатывать (что может занять не один год), то из этого состояния можно выйти без больших потерь. Если же у человека нет принимающего окружения или некуда обратиться за помощью, то боль изолируется в психике.

Парадокс в том, что через какое-то время эта непроработанная психическая травма передастся детям, следующему поколению. Например, жертва будет транслировать сыну или дочери: «Чтобы не было больно, ты должен сам стать палачом».

С агрессорами все иначе. В какой-то момент они оказываются в безвыходном положении. Если они сделают что-то, чтобы почувствовать боль (или вообще просто почувствовать), это значит, что им придется соприкоснуться и с болью других людей, то есть с безвозвратным ужасом, который был произведен. Перенести это крайне сложно. Поэтому психика агрессора работает на то, чтобы до конца оставаться на прежних рельсах. Чтобы ни на шаг не придвинуться к возможности хоть что-то почувствовать. Это трагедия для всех.

В итоге насильственные действия будут скрываться, но дети этих людей почувствуют: в семье есть какая-то запретная тема, о которой нельзя спрашивать. Иначе образ хорошего родителя, каким ребенок его представляет, может оказаться не таким хорошим. Все это приводит детей к неспособности жить искренне. Не думаю, что такие ребята пойдут по стопам родителей, хотя и это не исключено. Скорее, из них вырастут люди, которым понадобится много времени, чтобы понять себя. Возможно, они так и не смогут этого сделать.

9 августа, 2020 года, Минск. Снимок используется в качестве иллюстрации.

— Как быстро дает о себе знать опыт пережитых репрессий?

— Есть острые реакции, которые проявляются в первые часы и сутки. Они характеризуются сильными эмоциями — яростью, злостью, сильной тревогой. Человек может не спать, находиться в оцепенении.

Из интервью преподавателя БГУ Вадима Белевца, который во время студенческого марша заступился за ребят. На завтра, когда пришел на работу, педагог хотел уволиться:

«Очень трудно идти по коридорам факультета и смотреть в глаза ребятам, которые были избиты и/или сидели на Окрестина. Ты понимаешь, что не можешь их защитить, понимаешь, что никто не понес ответственности за садизм, творившийся на Окрестина в первые дни протестов. Студенческие акции, которые я видел, о которых слышал, были исключительно мирными. На некоторые из них последовал непропорциональный силовой ответ. То, что произошло в Лингвистическом университете, — просто немыслимый акт жестокости по отношению к студентам».

Есть отсроченные реакции, это то, что называется посттравматическим стрессовым расстройством. Они могут проявляться спустя месяцы, полгода. Например, у человека может постепенно развиваться депрессивное состояние, нарушается сон. Когда, например, были более активные события, связанные с задержаниями, человек мог, предположим, ехать мимо ТЦ «Рига» или метро «Пушкинская» и автоматически вспоминать: «Здесь все происходило». И на него накатывала тревога, или злость, или внутреннее эмоциональное оцепенение. Все это в значительной мере уменьшает способность человека поддерживать отношения, любить и работать. Он становится раздражительным, появляются проблемы в близких отношениях, в семье. Порой, кстати, человек даже сознательно не связывает все это с тем травматическим опытом, который у него есть.

В дальнейшем на уровне тела это может приводить к болезням, повышению рисков суицидов, злоупотреблению алкоголем, насилию в семье и по отношению друг к другу.

Из интервью Галины Уласик, редактора отдела новостей TUT.BY:

«Самое сложное для меня — жить во всем том, что сейчас происходит в стране. Когда человека могут вытащить из квартиры и дать 15 суток просто за флаг на окне. Когда на улице во время прогулки задерживают мужчину и он оставляет коляску с восьмимесячным ребенком и идет в автозак. Происходящее с 9 августа показывает, что мы все абсолютно не защищены, что в стране сегодня — „не до законов“. Журналисту, чтобы попасть под раздачу, вовсе не обязательно выходить на улицу и лезть куда-то в гущу событий. Достаточно написать правду, которая не понравится кому-то наверху, — и все, тебя закроют».

— А если проходит немало времени, а человек остается спокоен.

— Значит, у него не сформировалось посттравматического стрессового расстройства. Психика — удивительная система. Она стремится к восстановлению, как рана к заживанию. Согласитесь, один человек посмотрит фильм ужасов — и неделю не сможет спать, а второй подумает: «Что здесь страшного?».

У каждого свое восприятие. Плюс оно зависит от степени сознательной вовлеченности: чем она больше, тем ниже риск посттравматического стрессового расстройства. Те, кто сознательно сталкивается с чем-то и это проживают (когда активность человека наполнена энергией его подлинных убеждений и ценностей), легче переносят происходящее, чем те, кто, например, просто следит за новостями в телеграме. С оговоркой только, если это не массивное травматическое событие, связанное с насилием. В этом случае задевает всех.

Стоит также учитывать, что турбулентность продолжается, а значит, мы продолжаем жить с чувством эмоциональной мобилизации. Пока это происходит, посттравматические последствия могут не ощущаться. Часто бывает так, что, когда человек уезжает в безопасную обстановку или все заканчивается и, казалось бы, можно выдохнуть, начинаются психологические или психические проблемы.

— Сколько времени нужно, чтобы от всего этого отойти?

—  Говоря в общем, после травматических событий только третье поколение может быть более-менее свободно от этого травматического опыта. То есть ваши внуки.

— Во время одного из интервью собеседник признался, что у него появился страх при виде милиции. Много ли времени понадобится, чтобы к людям вернулось ощущение «моя милиция меня бережет»?

— Есть пословица: обжегся на молоке, дуешь на воду. То же и с особенностью травматических переживаний. При травме, даже если человек был просто свидетелем, психика четко вылавливает признаки того, откуда может происходить опасность. Стоя на остановке, мы еще долго будем вглядываться: что это — маршрутка или бусик. Думаю, это инстинктивная способность человека, которая позволяет ему выживать.
"Перевернуть страницу" не получится, психика так не работает. К врачу, по вине которого произошла трагедия, вряд ли будет очередь на прием. Чтобы отношение поменялось, ему придется открыто рассказать о произошедшем. А потом заново доказать свой профессионализм. Переименование милиции в полицию, как это произошло в России, отношения к сотрудникам не изменило.

Из интервью завкафедрой зарубежной литературы МГЛУ Юрия Стулова:

«С детства меня учили: моя милиция меня бережет, но я замечаю, что люди вокруг теперь боятся милиции. Как-то в 7.30 я увидел, как к моему подъезду подъехали две машины милиции. Внутри почувствовалось что-то недоброе, ведь мы уже привыкли: ничего хорошего такие визиты не приносят. Через какое-то время я стал выходить из квартиры на работу, а эти милиционеры — у нас на площадке. Спрашиваю: что вы здесь делаете? Оказывается, у соседей сработала сигнализация. Милиция приехала, чтобы помочь, но многие, кто сейчас видит сотрудников или слышит о них, сразу думают не о помощи, а испытывают негативные чувства».

— Во всех этих событиях есть ли для психики хоть что-то хорошее?

—  Часто говорят, что белорусы увидели друг друга. Мы увидели единомышленников, а также тех, кто мыслит иначе. И нам нужно научиться быть вместе, даже если мы думаем по-разному, без того, чтобы уничтожать. Это первое.

Второе: нам нужно научиться грустить и горевать. Это очень важно, ведь тот, кто хорошо грустит, хорошо радуется. Процессы горевания способствуют развитию. Когда ты грустишь по чему-то ценному, что ушло, потерялось или закончилось, оно остается в тебе как опыт, с которым ты идешь дальше.

-20%
-40%
-99%
-50%
-5%
-50%
-10%
0072410