149 дней за решеткой. Катерина Борисевич
Коронавирус: свежие цифры
  1. Мы вам — факт о стране, а вы нам ее называете. Тест: Беларусь, Туркменистан, КНДР или США?
  2. «Банк умыл руки». Помните историю с изъятием ценностей из ячеек Белгазпромбанка? Спросили, вернули ли их
  3. Школьный друг Виктора Бабарико уже 10 месяцев в СИЗО КГБ. Вот что рассказывает об этом его брат
  4. Почему начало глаукомы легко пропустить? Врач рассказывает про опасное заболевание глаз
  5. Не до покупок. В Беларуси заметно сократился розничный товарооборот
  6. «Свое надо есть, из нашей земли, а не какое-то заморское». Лукашенко порассуждал о борьбе с вирусами
  7. «Шахтер» выдал абсолютно лучший старт в чемпионате Беларуси по футболу за свою историю
  8. В Беларуси рванули цены на курицу, свинину, картошку, сладости, пиломатериалы и туристические услуги
  9. «Врач говорил: «Вам лучше второго ребенка родить». История Юрия, воспитывающего ребенка с аутизмом
  10. «Переболел COVID-19 и вернулся». История 92-летнего фельдшера, без которого в деревне никак
  11. Мужчина, который попал на видео с медвежонком, о случившемся: «Хотел как лучше, а вышло, что виноват»
  12. Автозадачка на выходные. Попробуйте разгадать секрет тайного знака японских водителей
  13. Лукашенко обвинил американские спецслужбы в подготовке покушения на него и сыновей
  14. «Все оказались в выигрыше». Эксперты — о «предотвращении переворота» в Беларуси и роли России в этом
  15. «Два раза смотрел потом». Лукашенко прокомментировал «шпионский» фильм «Манкурты»
  16. Тима Белорусских о дочери: «Она скрывалась ради образа мальчика с разбитым сердцем»
  17. Как власть услышала народ — и решила отомстить, суетливо и неразборчиво. Мнение
  18. Склепы с останками ребенка и взрослого обнаружили при прокладке теплотрассы в центре Могилева
  19. Белорусская и российская стороны высказались о задержании Зенковича и Федуты. Какие вопросы остались
  20. Свежая статистика по COVID-19 в стране: сколько новых случаев коронавируса за сутки
  21. В ФСБ России рассказали подробности «дела о планировавшемся в Беларуси перевороте»
  22. Что происходит с ИП, которым хотят поднять налоги и взносы: теряют рынок, падает товарооборот
  23. Где в Беларуси численность населения падала, а где росла? Посмотрели статистику по регионам
  24. От выстрелов под Лиозно до погреба в Гомельской области. Как «покушались» на Лукашенко
  25. «Мы не гоняемся за сложными рецептурами». На Белинского открылась кондитерская Mousse
  26. Как вовремя заметить предвестники алкоголизма? Главное о здоровье за неделю
  27. На «Гомсельмаше» рассказали про 400 вакансий, приглашение россиян на работу и зарплаты выше 3600 рублей
  28. В прокате — «Чернобыль» Данилы Козловского. Что с ним не так?
  29. Захарова: Запад хотел «перекрыть» информацию о готовящемся в Беларуси перевороте заявлениями Праги
  30. Госдеп назвал ложными заявления о причастности США к попыткам устранения Лукашенко


/ Фото: Дарья Сапранецкая /

Десять лет назад — 19 декабря 2010 года — в Беларуси прошли четвертые президентские выборы. По подсчетам ЦИК, в них победил Александр Лукашенко: он набрал более 79 процентов голосов избирателей. С таким результатом согласились не все — и в тот же вечер в центр Минска, по разным оценкам, вышли от 10 до 40 тысяч человек. На тот момент это была одна из самых массовых акций протеста в истории страны, которая завершилась брутальным разгоном и массовыми задержаниями. В итоге более 600 человек оказались на «сутках». Среди них — и фотожурналистка Дарья Сапранецкая. Десять суток ареста, которые назначил суд, она провела в камере № 10 в ИВС Минского района. Вместе с ней — еще 11 девушек. Позже Дарья отрефлексировала этот опыт в проекте «Изоляция». В нем каждая из сокамерниц коротко рассказывает об условиях содержания в изоляторе и о том, чего им больше всего не хватало.

19 декабря 2010 года, Минск. Фото: Reuters

TUT.BY разыскал девушек из той камеры и расспросил о том, почему в 2010 году они вышли на протест, мешала ли им отметка «19 декабря» в биографии, как сложилась их дальнейшая жизнь и что они думают о событиях 2020-го.

Лена, библиотекарь, переехала в Польшу: «Нынешний протест в тысячи раз сильнее, чем в 2010 году»

В 2010-м Лене было 30 лет. Она жила в Рогачеве, работала в городской библиотеке, заочно училась на последнем курсе БГУКИ. После событий 19 декабря ей пришлось сменить все: работу, университет, страну.

Фото: Дарья Сапранецкая при поддержке "Наш дом"
Фото: Дарья Сапранецкая при поддержке «Наш дом»

Вспоминая свою жизнь в 2010-м, Лена называет себя «скромной библиотекаршей». До того момента она никогда не участвовала в акциях протеста. Даже от принудительной подписки на госСМИ отказаться не могла, улыбается собеседница. Тем не менее решила, что вечером 19 декабря она должна приехать в Минск и выразить свое несогласие с результатами выборов.

— В 2006 году на Октябрьской площади была моя подруга. Она очень приличная девушка, но по новостям показали, что якобы там собрались одни наркоманы. Я была возмущена: не ожидала такого вранья. Неприятие лжи привело меня на площадь в 2010 году. Туда я пошла со своим парнем. Это решение мы приняли довольно спонтанно. Было страшно и тревожно, я до последнего не верила, что мы это сделаем.

Потом Лена оказалась довольно близко к эпицентру событий на площади Независимости — и ее задержали. Ночь она провела в РУВД, на следующий день прошел суд по ее административному делу.

Судья признала Лену виновной по статье 23.34 КоАП — и назначила 10 суток ареста за участие в несанкционированной акции.

— Я была сильно уставшая, больше суток не спала, уже плохо понимала происходящее, поэтому мне было все равно. Я только попросила телефон, чтобы связаться с мамой. До этого родные не знали, куда я пропала. Суд оказался гуманным: разрешил позвонить. Следующие десять дней я провела в ИВС Минского района на улице Скорины.

После освобождения, рассказывает Лена, ей некогда было думать о проигранном протесте и о том, ради чего она пробыла 10 дней под арестом.

— Оказалось, что после десяти суток ничего не закончилось: весь ад только начинался.

В первый же день, когда Лена вернулась в Рогачев, ее вызвали к директору библиотеки. Единственным, что он сказал, было: по своему желанию увольняться будем или по статье?

— Оказалось, что из моего маленького города на площади засветилось человека три. И весь Рогачев знал, что я пропала. У работницы бюджетной организации шансов остаться на своем месте не было. Предложили два варианта: уволиться или по статье, или по соглашению сторон. «Вы же понимаете», — сказали мне на прощание. Так я стала безработной — на следующий день после возвращения из изолятора. Потом начались проблемы в университете, а после свое внимание ко мне проявил КГБ, сотрудники которого стали звонить и вызывать к себе, а во время моего ареста ходили по соседям с расспросами.

Фото: Reuters

Так меньше чем за месяц Лена лишилась своей привычной жизни. В 2011 году она уехала в Польшу по программе Калиновского. В новой стране все обнулилось: девушке пришлось учить язык, начинать учебу с первого курса и строить жизнь заново.

Главной причиной своего вынужденного переезда Лена называет страх.

— Я не могла чувствовать себя в безопасности и просто спокойно спать дома, потому что меня постоянно вызывали в КГБ. Вторым фактором стало понимание, что я вряд ли смогу работать по своей специальности в Беларуси.

— Не было шока, что на вас из ниоткуда вдруг навалились «сутки», увольнение, КГБ, переезд?

— Если бы за год до этого мне сказали, что будет так, я бы ответила, что это сценарий какого-то странного фильма. Хотя да, все сложилось неожиданным образом.

В Беларуси Лена изучала маркетинг в библиотеках. В Польше она решила сменить профиль и выбрала экономику.

— Но это оказалось не моим занятием. Поэтому несколько лет назад я вернулась в библиотеку.

Сейчас Лена работает в публичной библиотеке в Сопоте, живет в Гданьске. О своих главных личных победах за последние десять лет она рассказывает так:

— Благодаря «суткам» я стала вегетарианкой: именно там я поняла, что не могу есть мясные котлеты. Много путешествовала по Европе, чего не могла позволить себе, работая на похожей должности в Беларуси. Наконец реализовала себя в волонтерской и социальной активности. В маленьком Рогачеве у меня не было таких возможностей. А здесь я была волонтером в фонде для домашних животных, сотрудничала с городским институтом культуры, европейским центром солидарности, организовывала акции поддержки белорусов, проводила мастер-классы, окончила курсы гида по Гданьску. Я делаю то, что мне нравится, и для этого есть все возможности.

— Когда-нибудь жалели, что 19 декабря 2010 года вышли на протест?

— Не помню, как было вначале. Но сейчас точно не жалею, что вышла отстаивать наши права. Разочарования, что тогда ничего не получилось, не было. Это была проба. Кто не рискует, тот не пьет шампанского — в 2020-м эта фраза приобрела особый смысл. Просто однажды приходит переломный момент, когда ты, может, не хочешь чего-то делать, но внутренне понимаешь, что нужно.

— Как вы воспринимаете события 2020-го, понимая, что похожее уже было десять лет назад и всем известно, чем это закончилось?

— Происходящее сегодня — это другой уровень. Я горжусь и удивлена, сколько людей готовы продолжать борьбу, причем так долго. Нынешний протест в тысячи раз сильнее, чем в 2010 году.

Анастасия, маркетолог, живет в Германии: «В 2010-м у меня был очень высокий уровень наивности»

В Германию Анастасия переехала летом 2011 года. Она замужем, ее сыну совсем скоро исполнится пять лет.

На протяжении последних восьми лет она работала в крупной немецкой компании. Сейчас — в открытом плавании. Кроме этого, у них с мужем есть небольшой бизнес в сфере недвижимости.

Фото: Дарья Сапранецкая при поддержке "Наш дом"
Фото: Дарья Сапранецкая при поддержке «Наш дом»

В декабре 2010-го Анастасии было 27, она работала менеджером по продукту в компании — дистрибьюторе немецкой косметики и фармацевтических средств.

— Самое главное изменение в моей жизни после 19 декабря 2010-го: я приняла решение, что не хочу жить в Беларуси до тех пор, пока Лукашенко у власти. Я почувствовала, что не сильно могу повлиять на это. Чисто эгоистически мне не хотелось тратить свою жизнь на что-то непонятное. К 27 годам у меня сформировались определенные запросы, но между ними и возможностями была большая пропасть.

В то же время, вспоминает Анастасия, теплилась надежда, что перемены в стране наступят, а с ними откроются новые перспективы.

В те годы она была далека от политики, мало что знала о политических партиях и оппозиционных кандидатах, но была уверена, что обязана быть на площади после объявления результатов выборов.

— Было понятно, что в стране происходит нечто неправильное, что у всех здравомыслящих людей вызывает недовольство. От выборов хотелось перемен. Это был первый раз в жизни, когда я голосовала.

На Октябрьскую площадь, где вечером 19 декабря собирались несогласные с официальными результатами выборов, Анастасия пошла одна.

— Я оказалась слишком неподготовленной к тому, что впоследствии происходило. Я не подозревала, что могут быть какие-то провокации, автозаки и омоновцы, которые станут бить женщин и пожилых людей. У меня был очень высокий уровень наивности, — улыбается собеседница. — Мне казалось, что можно выйти на улицу, заявить о своем требовании — и все произойдет так, как мы хотим. Тогда хотелось думать, что нас много и мы едины. Хотя в сравнении с 2020-м количество протестующих было каплей.

Фото: Reuters

Розовые очки, рассказывает Анастасия, с нее сняли очень быстро и жестко: избили дубинкой, а после затолкали в автозак.

— Потом у меня была надежда на суд: «Он-то теперь точно разберется!» — Анастасия смеется, вспоминая об этом. — Думала, он увидит, что у меня хорошая работа, высшее педагогическое образование, что я не сделала ничего такого, за что меня нужно изолировать от общества. Но и там было все печально: под копирку написанные протоколы, одни и те же фразы, показания свидетелей.

— Что вспоминается о тех 10 сутках, которые в качестве наказания назначил суд?

— Воспоминаний не очень много. Видимо, на фоне шока многое затерлось. Дни смешались в сплошную кашу, не было понятно, день или ночь на улице. Постоянно горела тусклая лампочка, в камере находилось очень много людей. Мы смеялись, читали вслух книги, находили в мандаринах спрятанные записки, в которых наши близкие писали, что Евросоюз требует отпустить задержанных. Была надежда, что за нас идет борьба.

Лично мне передали только одну передачу. В нее родители положили вязаный свитер, который я сразу же надела. В нем же и вышла из изолятора. Когда приехала домой, мама спросила: «Ты прочла наше письмо?» Я не понимала какое. Потом она подняла мою кофту, вывернула ее наизнанку и показала, что к ней был подшит кусочек ткани, на котором мне написали слова поддержки и последние новости.

После освобождения, вспоминает Анастасия, она чувствовала сильную обиду и «сплошное разочарование — в государстве и в том, что у тебя нет никакой защиты».

— В своей стране ты никто, и тебе некуда обратиться за помощью. Те, кто должен защищать, избивают тебя дубинкой. А в суде нет правосудия. Когда вспоминаю свой процесс, думаю лишь об одном: можно было сэкономить время и вообще нас туда не везти. С другой стороны, грело то, что моя семья поддержала меня и даже гордилась. Знакомые и коллеги тоже были на моей стороне. Я немного переживала, как на мое 10-дневное отсутствие отреагирует головной офис в Германии. Но немецкие директора восприняли это чуть ли не как героический поступок. Хотя, например, среди маминых сестер эта ситуация не нашла понимания.

После освобождения Анастасия решила, что любыми путями будет искать возможность уехать из страны. В тот момент немецкий головной офис компании, в которой она работала, объявил набор русскоязычных специалистов для релокации в Германию. Она вошла в их число, получила трехлетний контракт и 31 июля 2011 года открыла новую страницу своей жизни.

В августе 2020-го, рассказывает Анастасия, она отдыхала с семьей в Австрии. 9 августа решила сорваться в Мюнхен, чтобы проголосовать.

— 9−12 августа я не выпускала телефон из рук, читала новости, а по ночам рыдала. Было очень тяжело. Все это воспринималось как личная трагедия. Ты ведь знаешь, каково это. И тебе небезразлично, что происходит в твоей стране. Когда мы приехали домой, в Германию, я узнала, что мой брат — отец четверых детей — вышел с Окрестина. Его задержали 10-го. Просто вытащили из машины, когда он ехал на рабочую встречу.

— Вы уехали из страны после событий 2010-го — и уже не вернетесь?

— Почему? Вернулась бы. Единственная загвоздка — мой муж-немец, которому будет тяжеловато. Мой брат был вынужден уехать и просто ждет, когда сможет вернуться в безопасную страну. В этот раз видно, что белорусы просто так не успокоятся.

Александрина из Минска: «Я и сейчас выхожу не потому, что у меня плохо идут дела или денег не хватает»

В камере № 10 Александрина оказалась самой младшей: ей было 20 лет. В то время она училась на третьем курсе географического факультета БГУ.

Фото: Дарья Сапранецкая при поддержке "Наш дом"
Фото: Дарья Сапранецкая при поддержке «Наш дом»

19 декабря на площадь Независимости ее привели, как она сама говорит, высокие идеалы.

— Как можно молчать, когда тебя открыто обманывают? — искренне спрашивает «выпускница» 10-й камеры. — Я и сейчас, мне кажется, такая же идеалистка. В тот вечер решила никуда не убегать и стоять до конца, думая, что мы победим, а я не делаю ничего плохого, поэтому меня никто не станет трогать.

В неидеальном мире все оказалось иначе. Через несколько минут ее вместе с другими участниками акции зажали в кольцо и погрузили в автозак. Далее — РУВД, суд, ИВС.

События того декабря, говорит Александрина, вспоминаются в сравнении с 2020-м.

— Сейчас все сравниваю. Да, 19 декабря мне прилетел один пинок под зад, но сегодня он не кажется мне таким уж больным и оскорбительным. У девочек были синяки, но по сравнению с тем, что происходит в 2020-м, и это кажется не таким уж и страшным. Да, в камере было холодно, темно и воняло. Но сейчас разве лучше? Вспоминается, скорее, более приятное: как мы по очереди читали вслух книги, шутили, громко пели песни, клеили гирлянды из мандариновых шкурок, подозревали в подселенной к нам бездомной «тихаря», требовали — и вытребовали! — душ.

После тех выборов, говорит Александрина, в ней поселилась «жуткая обида» и ощущение несправедливости.

— Я и сейчас выхожу не потому, что у меня плохо идут дела или денег не хватает. Нет, у меня нормальный заработок, я хороший специалист, который может работать из любой точки мира. Но мне обидно за других, я не понимаю, как этот бред может продолжаться.

Во время «суток» Александрина сильно переживала за учебу — была уверена, что из-за 10-дневного отсутствия накануне сессии ее отчислят. Но после освобождения девушка с удивлением обнаружила, что ее одногруппники помогли подтянуть все «хвосты». 30 декабря ей предстояло сдать последний зачет и получить допуск к очередной сессии.

После окончания университета Александрину ждала отработка по распределению. Ее первым местом работы стала родная школа. Но работа учителем, говорит девушка, оказалась не ее стихией.

— Пыталась уйти уже через год. Но меня уговорили, и я еще один отсидела.

После она пыталась найти работу по специальности, но социально-экономические географы стране оказались не нужны. Затем она случайно попала на курсы по контекстной рекламе — и тут закрутилось.

Сейчас Александрина — специалист по контекстной рекламе, прошедший сертификацию «Яндекса».

— Я могла бы работать в любой стране мира, но продолжаю быть в Беларуси. Здесь мои родители, которых нужно поддерживать. У моего молодого человека примерно такая же ситуация. Да и я надеюсь на позитивные изменения в стране. Переезжать никуда не хочу. Здесь мне комфортно, я люблю людей, которые рядом. Беларусь — интересная страна с классными людьми. Главное, чтобы у них была свобода развиваться.

— Что ты бы причислила к своим главным личным событиям за эти 10 лет?

— Поменяла работу, завела большую собаку, перекрасилась в зеленый цвет, на Шри-Ланку съездила. Ничего такого, о чем можно было бы сказать «вау».

Воля, геолог: «У нашай камеры падабраліся неверагодныя людзі. Лічы — эліта»

Когда Волю задержали, больше всего она боялась, что ей дадут штраф. В декабре 2010-го она работала геологом в научно-исследовательском институте, и ее зарплаты едва хватало на оплату аренды квартиры.

Фото: Дарья Сапранецкая при поддержке "Наш дом"
Фото: Дарья Сапранецкая при поддержке «Наш дом»

— Калі мы пяць гадзін сядзелі ў душным аўтазаку, то думала: лепш бы мяне пасадзілі. Бо напярэдадні я была ў адпачынку, то бок заробак атрымала б няхутка. А прасіць у бацькоў не магла, бо на той момант яны былі супраць, каб я ішла на плошчу. Памер меркаванага штрафу падаваўся велізарнымі грашыма. Аднак калі мы першую ноч правялі ў ІЧУ на Скарыны, дзе паўсюль была цвіль і цёмна, замест ложку — драўляны подыум без матрацаў, а прыбіральняй служыла дзірка ў падлозе з кранікам, якім патрэбна было і змываць, і набіраць ваду, я падумала: лепш пазычу грошы і аплачу штраф, чым вярнуся сюды. Але вярнуцца мне ўсё ж давялося: суд прызначыў 10 содняў арышту.

Сегодня о тех десяти сутках Воля вспоминает как об одном из лучших периодов в жизни. Таким его сделали люди, с которыми ей посчастливилось познакомиться в камере.

— У нашай камеры падабраліся неверагодныя людзі. Лічы — эліта. Усе дзяўчаты разумныя, адукаваныя, неабыякавыя, з гарачым сэрцам. Ніхто не трапіў выпадкова, усе ішлі на плошчу, асэнсоўваючы, дзеля чаго. Прабавіць гэтыя дні з імі было радасцю. Мы вельмі пасябравалі і дагэтуль кантактуем. Падчас арышту мы абмяркоўвалі сітуацыю ў краіне і тое, што маглі б змяніць. Выпрацоўвалі планы, што будзем рабіць, калі выйдзем. Ідэяў была процьма, і гэта натхняла. Шмат знаёмых і нават незнамыя людзі перадавалі нам перадачкі. Ты сядзіш і не ведаеш, што ў іх, як малое дзіця, нібыта чакаеш падарунак ад Дзеда Мароза. Навіны з волі бадзёрылі і давалі веру, што ўсё недарма.

После освобождения, говорит Воля, ее очень поддерживали встречи с бывшими сокамерницами. Но вот окружающая действительность разочаровывала.

— На наступны дзень пасля вызвалення я ехала ў тралейбусе і была вельмі шчаслівая, што бачу белы свет. Людзі побач размаўлялі пра мандарыны і салаты, якія будуць гатаваць на Новы год. І ў гэтых размовах не было нават паўслова пра пратэст, плошчу. Хаця мінула ўсяго 10 дзён. Гэта вельмі прыбіла мяне і запомнілася на ўсё жыццё.

Калі я прыехала дадому, мне наогул забаранілі пра гэта гаварыць. Там на мяне ўжо наклеілі адзнаку злодзея. Людзі, якія былі побач усё жыццё, вырашылі не рэагаваць на мой арышт, нібы гэтага не было. А мне хацелася гаварыць. Гэта такі досвед! Калі мы ішлі з Кастрычніцкай да Незалежнасці, я адчувала такую радасць, што нас многа, што ў нас агульныя каштоўнасці, і мы разам змагаемся за лепшае.

Воля говорит, что арест очень сильно повлиял на нее. Находясь в несвободе, она поняла, что больше не хочет бояться быть другой и жить по-другому.

— Да таго я была даволі сціплая, правільная, а пасля ў галаве нешта пераключылася. Арышт адкрыў для мяне іншыя старонкі жыцця. Пасля 2010-га з’явілася ўнутранае акрыленне рабіць тое, што хачу, і спрабаваць нешта новае. Праз пару месяцаў я змяніла працу, на якую патрапіла па размеркаванні і баялася сысці, хаця фінансава яна мяне не задавальняла. Калі б не той досвед, можа, і дагэтуль там сядзела, — улыбается. — Для мяне гэта стала моцным штуршком. Дарэчы, з часам я перайшла на беларускую мову, часткова змянілася сваё атачэнне. А галоўнае, з’явілася ўнутраная свабода.

Позже Воля стала работать бизнес-аналитиком в американской компании, а три года назад бросила все и уехала работать на круизном лайнере в бассейне Карибского моря.

— Гэта, можа, і гучыць «ваў», аднак было сумнавата. Толькі што цёпла і мора. Дарэчы, пасля таго я пачала больш любіць і шанаваць тое, што ёсць дома.

Там же Воля познакомилась со своим партнером — теперь они временно живут в Сербии.

— Гэта не тая краіна, дзе б мне хацелася жыць.

— А дзе хацелася б?

— Думаю, што ў Беларусі. Праўда, не ведаю, ці ў сучасных абставінах. Пра тое, каб з’ехаць назаўжды, я думала да 2010 года. Аднак пасля тых падзей я ўпэўнілася, што мой дом — тут. Так, мне падабаецца вандраваць па свеце, жыць у розных краінах, але мой дом у Беларусі.

Анастасия, менеджер, осталась в Минске: «В камере было холодно и страшно, но запомнилось только хорошее»

В 2010 году Анастасии исполнилось 23 года. Она недавно окончила экономический университет и уже несколько лет работала в интернет-магазине брата. 19 декабря вместе с ним, а также с отцом и друзьями она пришла на площадь Независимости и оказалась в эпицентре событий.

Фото: Дарья Сапранецкая при поддержке "Наш дом"
Фото: Дарья Сапранецкая при поддержке «Наш дом»

— Мы шли туда целенаправленно. В 2006-м я была на Октябрьской площади, и у меня сложилось впечатление, что там собрались очень хорошие, дружные люди, которые заботятся друг о друге. Поэтому в 2010-м я шла на площадь без страха. Кажется, чувство справедливости оказалось у меня слишком развитым. Наверное, даже сильнее, чем чувство самосохранения. Было понятно, что прошедшие выборы стали обманом, многие не согласны с результатами. Поэтому было так важно продемонстрировать, что мы есть. Теплилась глупая надежда, что нас увидят и скажут: «Ну да, вас много, вы правы» — и милиция начнет служить народу.

В итоге Анастасию задержали. В ИВС она смогла пронести с собой телефон — прямо в камеру, поэтому еще долго общалась с братом, которому удалось уйти с площади, писала в Twitter и следила за новостями.

— В камере было холодно и страшно, но запомнилось только хорошее. Мы очень интересно провели время: много читали, пели песни, делали украшения к Новому году. Однажды к нам пришел какой-то начальник и наорал за это. Тогда мы ответили: «Мы же девочки, уют наводим». Некоторые охранники, которые работали в изоляторе, оказались нормальными людьми. Передавали записки из камеры в камеру, да и общаться с ними было интересно.

Перед освобождением, вспоминает Анастасия, она не знала, какая страна ожидает ее: уже новая или все та же, прежняя? Страна оказалась прежней, только обновилась до своей худшей версии.

Брат Анастасии был в инициативной группе кандидата в президенты Андрея Санникова, и совсем скоро к нему пришли.

— Конфисковали в магазине товар на крупную сумму, забрали деньги из кассы. Затем показали сюжет по белорусскому телевидению, что якобы выявили крупного нарушителя. На брата хотели завести уголовное дело за якобы уклонение от уплаты налогов. Его караулили под домом, постоянно вызывали в разные ведомства. Помню, что очень переживала за него. К счастью, тогда все обошлось, но начинать с нуля и заново раскачиваться было непросто.

Сегодня Анастасия по-прежнему работает с братом и управляет работой интернет-магазина. У нее есть сын, ему семь лет.

— Сейчас я никуда не хожу, потому что понимаю, что через ребенка на меня могут давить. Нужно работать, платить за аренду квартиры. Но каждая несправедливость, которая касается моих знакомых или меня лично, с тех пор отзывается очень сильно. Точка невозврата пройдена.

— Что вы бы причислили к главным личным событиям за эти 10 лет?

— За 10 лет я повзрослела. Стала осторожнее, потому что хочется более спокойной жизни. Да и ребенок накладывает ответственность. Если бы у меня был вариант оказаться сейчас в более безопасном месте, склоняюсь, что могла бы уехать из Беларуси. Брату, кстати, недавно дали 15 суток: задержали возле дома. Кстати, отбывать «сутки» легче, чем находиться с другой стороны: искать, в каком РУВД твой близкий, куда везти передачу, что можно в нее положить. Так что опыт у меня теперь со всех сторон.

Татьяна Бубликова: «До 19 декабря он был просто коллегой, а после пережитого мы сблизились. Теперь у нас семья, двое детей»

В 2010-м Татьяне Бубликовой было 26 лет. Как и сейчас, она работала журналисткой, в тот момент — на телеканале «Белсат».

Фото: Дарья Сапранецкая при поддержке "Наш дом"
Фото: Дарья Сапранецкая при поддержке «Наш дом»

Работать «в поле» в день президентских выборов Татьяна вызвалась сама.

— Мне очень хотелось быть там, видеть все своими глазами. При этом было страшно за свою безопасность. Понимала, что могу оказаться за решеткой как участница. Хотя все равно наивно полагала, что статус журналиста и редакционное задание защитят меня от милицейского и судебного преследования.

Когда началась «зачистка», Татьяна инстинктивно забралась на верхушку фонтана. Буквально через пару минут площадь опустела.

— Когда все утихло, я встретилась с коллегой, который работал на телеканале видеоинженером. Он взял меня за руку и отвел к метро, там мы хотели подождать еще одну нашу коллегу, чтобы обсудить произошедшее. И вдруг, откуда ни возьмись, появились люди в форме, окружили нас, отрезав дорогу к метро. Затем подъехал обычный рейсовый автобус зеленого цвета — и нас всех туда загрузили. Мы долго катались по городу, ездили по РУВД, где нас не могли принять. «Наступным прыпынкам» оказался Дом правосудия. Нас поместили по стаканам, я была в одной клетке с Ниной Багинской и Татьяной, мамой Андрея Кима.

После суда, который, по воспоминаниям Татьяны, напоминал конвейер, она попала в камеру № 10 ИВС на Скорины.

— Там мы прошли через унизительную процедуру приема, когда тебя раздевают догола и просят приседать. Все это уже было. В этом году оно просто приобрело масштабы.

— Что вспоминается об этих 10 сутках?

— Вспоминаю, как зарождалась наша дружба с девочками. Мы, как сурикаты, прижимались друг к другу и пытались греться. Вспоминается отношение некоторых охранников, которые были на нашей стороне. Один из них открывал «кормушку» и спрашивал: «А Сашу можно?» Саша — это одна из наших соседок, которая ему приглянулась. Некоторым из нас передавали книги, а в них — записки на полях карандашом. Кстати, благодаря этим «суткам» у меня появилась «сестра», которая собирала для меня передачи.

19 декабря 2010 года, площадь Независимости, Минск. Фото: TUT.BY

Когда находишься в заключении, психика работает в режиме выживания, рассказывает Татьяна, и все силы уходят на то, чтобы продержаться до момента освобождения.

— Когда я попала домой, в безопасную среду, меня накрыло. Сам протест, его последствия в политическом смысле для меня не были на первом месте. У меня началась депрессия, было сложно справиться с агрессией и злостью по поводу несправедливости, которая произошла.

Одним из первых, кто позвонил Татьяне после освобождения, стал Тимофей, вместе с которым ее задержали.

— До 19 декабря он был просто коллегой, а после пережитого мы сблизились. В итоге все пришло к тому, что теперь у нас семья, двое детей. Такая вот история про ужас с позитивным продолжением.

По словам Татьяны, отметка в биографии о задержании 19 декабря ни разу не мешала ей.

— Я никогда не попадала в среду, где «сутки» вызывали бы осуждение или кто-то придавал этому значение. Наоборот, это признак человеческого достоинства, — улыбается Татьяна. — Единственное последствие: это коснулось моей мамы, которая работает в гомельском суде. После моего «залета» ее вызывало начальство и требовало «к ответу». Но на этом все закончилось.

После пережитого работать «в поле» Татьяна больше не могла. Сейчас она — журналистка БелаПАН и Naviny.by.

— Единственное, что невозможно исправить, — это увечья и смерть. Это то, что за гранью. А все остальное — оно больно, неприятно, но с ним можно справиться, — рассуждает Татьяна. — Первое время мы собирались нашей камерой. Потом постепенно все начали разъезжаться. Но у нас сформировался костяк, и эти люди стали моими друзьями, которых я сильно люблю. Это неожиданно, но логично. Общая беда, общее преодоление трудностей, общие ценности моментально сближают. Даже физически, когда ты делишь одну передачку. Вы, как зернышки, попадаете в друг друга и прорастаете.

— Как вы воспринимаете события, которые происходят в Беларуси последние месяцы?

— Когда все началось, я почувствовала облегчение. Это долгожданные события, которые должны были давно произойти.

-70%
-25%
-30%
-25%
-20%
-20%
-25%
-20%
-10%