/

В ночь на 28 октября 1950 года 22-летнего Славика Лапицкого и его друга Факунду Нестеровича под конвоем привезли в урочище Красный Бережок около Вилейки. Поставили на краю выкопанной заранее ямы. Зачитали приговор трибунала Белорусского военного округа о высшей мере наказания — сначала Факунде. И сразу же — указ Верховного Совета БССР о помиловании. Славик в это время стоял молча. Зачитали такой же приговор и ему… Но только приговор — и в гулкой тишине раздался звук выстрела. Так закончилась история Мядельско-сморгонского антисоветского школьного движения, лидером которого был Ростислав Лапицкий, а участниками — несколько десятков человек. Преимущественно это были ученики 7−10-го классов школ в Мяделе, Сморгони и окрестных деревнях. Подростков (а некоторым на момент ареста было 14 лет) и молодых людей за антисоветскую деятельность приговорили к долгим срокам лагерей.

Фото:harodniaspring.org
Участники Мядельско-сморгонского молодежного антисоветского подполья. Фото: harodniaspring.org

После освобождения территории Беларуси от фашистов сюда не сразу пришла мирная жизнь. Еще примерно 10 лет (а в некоторых районах страны и дольше) происходили стычки партизанских отрядов с войсками НКВД. Первые считали, что борются за независимость страны, вторые — что ликвидируют террористические бандформирования. Конечно, бандиты в те смутные времена тоже были, но сейчас речь не о них. На западе Беларуси действовали польские антисоветские отряды, на Полесье — отряды Украинской повстанческой армии (УПА), Организации украинских националистов (ОУН), на северо-западе «работали» литовские «лесные братья» — Lietuvos laisves armija. А также были похожие белорусские отряды. Например, действовал Союз белорусских патриотов, в барановичско-слонимском регионе существовала организация «Чайка». Работала и «Беларуская незалежніцкая партыя», которая, правда, в середине 1950-х годов прекратила свое существование из-за внутриполитических распрей и дебатов. Но насколько большим и широким было антисоветское белорусское подполье, пока неясно: документы того периода все еще не рассекречены, а поработать с ними историки получили возможность лишь в начале 1990-х — и то такая свобода была недолгой.

Антисоветское подполье в Мяделе и Сморгони, как считают исследователи того периода, отличалось от других подобных организаций. Во-первых, национальный и религиозный вопросы остро не стояли — в движении были и католики, и православные, и староверы. Все они считали себя белорусскими патриотами.

Автор книги «Як пошуг маланкі», которая основана на документах и воспоминаниях местных жителей о происходящем в 1948—1950 годах в Мяделе и Сморгони, Михась Чернявский пришел к выводу, что местные подпольщики считали себя в первую очередь антисоветчиками и антисталинистами, а национальный вопрос старались обходить. В своем интервью «Радыё Свабода» в 2009 году Михась говорил:

— Яны былі антыкамуністамі, антысталінцамі, але не задаваліся пытаннямі: «А што тут будзе — Беларусь ці Польшча пасля перамогі над камунізмам?» Яны мне падкрэслівалі, што нацыянальнае пытанне магло іх раз’яднаць. І яшчэ адзін момант. Калі я знаёміўся з былымі ўдзельнікамі беларускага нацыянальнага руху, то бачыў, што яны засталіся перакананымі беларускімі патрыётамі і сёння, што яны паміж сабой вельмі цесна гуртуюцца і цяпер. А прыхільнікі антыкамуністычных рухаў трошкі адрозніваюцца. Калі камунізм, як кажуць, ляснуў, то знікла нешта, што іх лучыла. Для іх іхняе падполле — гэта проста падзея маладосці, яны нават не падтрымліваюць сувязі паміж сабой.

Некоторых арестовывали прямо на уроках

А еще мядельское и сморгонское антисоветское движение состояло в большинстве своем из учеников старших классов местных школ. Некоторых из них арестовывали прямо на уроках.

Фото: svaboda.org
Ростислав Лапицкий. Фото: svaboda.org

Главным вдохновителем этого школьного антисоветского подполья был Ростислав Лапицкий — сын православного священника, родом из деревни Касута. Отец его служил в деревне Кобыльник, что недалеко от Мяделя. Там и жила семья в конце 1940-х годов.

Молодой человек еще в 16 лет получил три года (такой маленький срок дали из-за «малолетства») за антисоветскую деятельность. Будучи подростком, он вдохновился идеями старшего брата — семинариста Виленской духовной семинарии — и в 1944 году присоединился к подпольной «Виленской патриотической организации». В 1945-м в связи с победой над Германией был освобожден по амнистии.

Парень вернулся в Кобыльник и пошел доучиваться в школу. Потом семья переехала в Некасецк, а Ростислав перешел в Мядельскую среднюю школу — и там среди старшеклассников сформировался антисоветский кружок.

Мядель: антисоветские агитки и «типография» на чердаке

Михась Чернявский писал:

«Маючы адкрыты i шчыры характар, Расціслаў быў душою кожнай кампаніі. На школьных перапынках ля юнака заўсёды раіліся вучні — то ён запусціць паветранага цмока, то нешта пакажа, то пра нешта раскажа, у тым ліку асцярожна i пра палітыку. Меншым мог паднесці цяжкія торбы з падручнікамі, дарослым — парадзіць i дапамагчы ў пільнай патрэбе („старэйшыя людзі да яго прыслухваліся, прыходзілі на раду“). Ахвотна адгукаўся на кожную просьбу. Людзі гарнуліся да яго. Як сведчыць колішняя мікасецкая суседка Расціслава, гэтага хлопца магла б усынавіць кожная сям’я».

«Ён заўсёды быў супраць гэтай улады, супраць улады камуністаў», — вспоминал его друг Юзеф Кочерга.

А вот воспоминания бывшей ученицы школы в деревне Кобыльник Лиды Косперевской:

«Мы былі вельмі дружныя. Сябравалі з дзяцінства. Ён з братам школу разам канчаў. Яны тут жылі — праз агарод хадзілі… Быў вельмі адораны — ён i на гітары, ён i на мандаліне. <…> Высокі прыгожы хлопец. Разумнік i вельмі добры, зычлівы. Я з братам не знаходзіла той размовы, якую знаходзіла з ім. Ён быў вялікі аптыміст. Так блага сябе адчуваў, як быў у нас, ведаў, што над ім навісла небяспека — сапраўдны дамоклаў меч. І ўсё адно ўсім усміхаўся, жартаваў… Славік вельмі негатыўна ставіўся да гэтай улады. Ягоны брат сядзеў, i на сям’ю было ганенне. Ён увесь час спрабаваў нешта зрабіць, нешта перарабіць. Але ж вядома: адзін у полі — не воін. Яны там нешта арганізавалі ў школе. Я толькі краем вуха ўсё гэта чула… Ён адкрыта выступаў, гаварыў адкрытым тэкстам; думаў, што зможа нешта пераламаць. Але нагэтулькі ненавідзеў той рэжым, нагэтулькі не мог цярпець, што яму было ўсё роўна — ці ён прападзе, ці ён што. Але хоць штосьці ўдасца зрабіць. Таму ён па гэтым шляху i ішоў. Ведаў, што загіне, ведаў, што не застанецца сярод жывых. Вось жа арганізаваў, здолеў… Яны былі такія маладыя, такія юныя. Арганізм яшчэ не ўмацаваўся. Але ж гінулі за ідэю…»

Фото: svaboda.org
Ростислав Лапицкий (крайний слева в третьем ряду, в белой рубашке) с одноклассниками, учителями и родителями после окончания 7-го класса. Кобыльник, 1947 год. Фото: svaboda.org

В Мядельской школе Ростислав познакомился с Факундой Нестеровичем, Геннадием Нафрановичем и Альфоном Кундрой. Потом в компании появились Юзеф Кочерга и еще несколько человек, у которых были похожие взгляды.

Подростки часто собирались в доме, где в то время снимал комнату Альфон. Пароль для входа на «конспиративную квартиру» был такой: «Без віны вінаватыя!» Отвечать надо было: «Ліш бы не свінаватыя!»

Молодые люди на встречах говорили о том, что советская власть загоняет в колхозы людей, поднимает налоги, везде идут суды, а людей высылают то в Сибирь, то в лагеря. А еще верили, что снова будет война и вот уже тогда можно будет выступить открыто против СССР. А пока — а это было в 1948 году — ребята решили действовать подпольно — и начали печатать антисоветские листовки.

У Юзефа Кочерги нашлась старая печатная машинка. Ее его тетка когда-то привезла из Франции. Шрифт там был латинский, поэтому листовки печатали латинкой. Работали по ночам на чердаке одной из хат. Распространяли агитки в Мяделе и в деревнях рядом. Появление таких листовок было для местных жителей, конечно, большим событием. Люди собирались около листка бумаги, который появлялся где-нибудь на заборе или стене административных зданий, читали, некоторые обсуждали, некоторые — боязливо отходили, а некоторые сообщали «куда следует». Как только в окрестностях появилась первая антисоветская листовка, чекисты активизировались, однако сразу выйти на след подпольщиков им не удалось — и ребята весь 1948 год продолжали свою «подрывную» деятельность на Мядельщине.

В какой-то момент они решили, что надо готовиться к войне, и даже думали, что в случае чего создадут свой партизанский отряд и уйдут в леса. Поэтому в рамках подготовки ребята вынесли из военного кабинета Мядельской школы две неисправные учебные винтовки. Потом украли у директора пистолет. На этом, собственно, вооружение компании и закончилось.

Сморгонь: украденная печатная машинка, листовки и аресты

В 1949 году мама Ростислава переехала с сыном в Сморгонь: после смерти мужа женщина пыталась выжить и в поисках работы устремилась в населенный пункт побольше. Там Ростислав пошел в школу, но связи со своими единомышленниками в Мяделе не терял — и здесь тоже стал организовывать вокруг себя компанию антисоветчиков. А еще начал подрабатывать в местном клубе — играл на пианино. И так же, как в Мяделе, в Сморгони подпольщики начали собираться у кого-то из единомышленников дома.

Фото: smorgon.org
Сморгонь. 1947 года. Фото: smorgon.org

В какой-то момент Ростислав предложил печатать листовки. Печатную машинку молодые люди украли в клубе. Это была стратегическая ошибка подпольщиков — тогда каждый такой аппарат стоял на учете в МГБ [нынешний КГБ], где хранились оттиски. По ним-то и вычислили антисоветчиков. Но тогда молодые люди об этом не знали и, окрыленные удачей, принялись за листовки. Бумагу и тетрадки покупали в лавках и магазинах города и окрестных деревень. Сморгонские потом вспоминали, что на День революции в ноябре и перед Днем конституции (5 декабря) Сморгонь и окрестные деревни были завалены антисоветскими листовками. Наклеили агитки даже на здание местной милиции.

Чеслава Ошуковская тогда училась в 9-м классе. В своем интервью для российского портала «Туапсинские вести» женщина вспоминала то время:

— В конце сороковых стали организовывать колхозы, а люди не хотели. Тех, кто упорствовал, выселяли в Сибирь, но и те, кто под нажимом соглашался, в душе все равно были недовольны. Но взрослые понимали, чем это грозит, и молчали. А молодежь — горячая! То, о чем «молчали» в хатах, выливалось у них в протест. Вот они и стали собираться у Славика Лапицкого по двое, по трое, обсуждать «режим», думать о свободе Беларуси без коммунистов.

Фото: tuapsevesti.ru
Чеслава Ошуковская в школьные годы. Фото: tuapsevesti.ru

Женщина рассказывала, что Ростислав Лапицкий был в компании старшим, бывалым и обладал лидерскими качествами.

— Его семья уже была раньше осуждена за создание подпольной организации. Я об этом узнала позже, когда после перестройки открылись архивы и стали издаваться документы и книги по этому делу. Не знаю точно, как он оказался в нашей школе. То, что 20-летний парень учился в школе, никого не удивляло. После войны, после четырех лет оккупации, мы все, разновозрастные, собрались в школе доучиваться. Но мы-то жили и радовались, участвовали в школьных вечерах, учились танцам и музыке, я стихи писала, школьную стенгазету редактировала.

— Вы отказались участвовать?

— Конечно, мы были простые люди, далекие от политики. И вообще мне тогда было 15 лет еще. А они в это время решили перейти к действиям. Заняться пропагандой. У кого-то из ребят оказалась пишущая машинка. Они на ней и отстукивали воззвания. Первая листовка появилась как раз там, где любила собираться молодежь. Это был шок. Кто-то тут же сорвал ее. На следующий день в город прибыли сотрудники МГБ.

Сморгонских арестовали раньше, мядельских — позже

Сопоставив оттиск пропавшей печатной машинки с листовками, чекисты вышли на Ростислава.

Его арестовывали два раза. Первый раз в декабре 1949 года отпустили после допросов, на которых молодой человек ни в чем не сознался. Оказавшись на свободе, Лапицкий надумал уехать из Сморгони. Оставшиеся подпольщики решили действовать в городе жестче и подорвать типографию, но все сделать так, чтобы не было человеческих жертв. В здании все время находился старенький сторож, молодые люди выжидали удобного момента, когда его там не будет. Но пока суд да дело, начались аресты. Учеников забирали прямо из школы. За старшими приходили домой. Славика забрали в Кобыльнике первого февраля по наводке кого-то из местных.

Фото: smorgon.org
Ученики 8-го класса Сморгонской школы, 23 апреля 1948 года. Есть ли на снимке кто-то из антисоветского движения — неизвестно. Фото: smorgon.org

Сестра Ростислава Елена Шарепа‑Лапицкая в 2009 году (ей тогда было 92 года) рассказывала газете «Наша Ніва» про своего брата и те события:

— Расціслаў быў вельмі справядлівы. Ён гаварыў пра камуністаў: «Я з імі не ўжывуся».
Яны ўвялі невыносныя падаткі. Адзін чалавек у нас у сяле не мог сплаціць, то павесіўся… Ды мы самі куплялі масла на апошнія грошы ды здавалі як падатак…

Але я нічога не ведала пра групу, якую стварыў Расціслаў. Толькі нешта так мяне ў Кабыльнік цягнула, хоць бегма бяжы… А гэта ў той час Расціслаў там хаваўся перад арыштам, мусіць, пра мяне думаў. Я жыла сама ў Вілейцы, працавала па людзях, капала бульбу, той бульбай мне і плацілі. Калі несла мех, аплату сваю, падвярнула нагу, хадзіць не магла. Ну, думаю, цяпер мая думка мяне нікуды не пагоніць, бо хадзіць не магу. І тут прыязджае матка і кажа: «Прапаў наш Славік, арыштавалі яго!»

В округе уже вовсю ходили разговоры, что в Сморгони раскрыли большую антисоветскую организацию и Ростислав в розыске. Участников сморгонского подполья забрали раньше, мядельских — позже. В итоге было арестовано несколько десятков человек.

— Арестовали меня на уроке. Шла литература. Молоденькая учительница зачитала итоговые оценки. Я, как всегда, получила пятерки. И тут в класс вошли двое вооруженных солдат и офицер. Я почувствовала, это за мной. Ведь хохотунью Тамару, соседку по парте, уже арестовали. Не обращая внимания на оробевших детей, офицер спросил у учительницы: «Кто здесь Чеслава Ошуковская?» Я начала сползать под парту, словно парта, тетрадки и вся русская литература вместе взятые могли укрыть меня от этого ужаса. Я видела только ноги — сначала это были ноги Веры Павловны в теплых шерстяных чулках. Они подошли к парте, и сверху послышалось: «Вот она», — вспоминала Чеслава Ошуковская. — Потом подошли сапоги: «Вставай, девочка, пойдем!» И чья-то рука откинула крышку парты и подняла меня за ворот.

Пока Чеславу уводили, она успела заметить, как другой солдат с автоматом внимательно укладывал в сумку все ее тетрадки и учебники — так с сумкой под мышкой и пошел.

— Ничьи глаза меня не провожали — все смотрели в парты, в пол. И была тишина.

Фото: smorgon.org
Здание милиции в Сморгони, куда привозили местных подпольщиков. 1970-е годы. Фото: smorgon.org

Девочку привезли в КПЗ и посадили в подвал. От страха она начала молиться. Так прошло три дня, а ночью ее вывели и посадили в открытый грузовик.

— В машине я увидела еще одну девочку из нашей школы, Марию Барташевич из 10-го класса. С нами сидели пятеро с автоматами, на нас наставленными. И почему-то я подумала, что нас везут расстреливать. Подняла голову — а на небе звезд миллион! И такие красивые! Нас привезли в городскую милицию и развели по камерам. Там я находилась больше месяца. Каждый день возили на допрос. Причем — с завязанными глазами. Приходили, завязывали глаза, сажали в машину, везли, потом заводили в отдел, по коридору шла также с завязанными глазами (вел конвоир), и только у следователя в кабинете снимали с глаз повязку. Зачем? Чтоб не запомнила дороги, видимо, чтоб не сбежала. Ну и морально подавить тоже надо было. Это я сейчас так думаю. Следователь все время спрашивал, что я знаю о подпольной организации. А я же ничего не знала! И ничего не могла сказать. Только плакала.

Однажды к девочке привели ее соседку по парте Тамару Юшкевич. Девочка выглядела плохо: похудевшая, вся в кровоподтеках.

— Это была очная ставка. Ее спрашивают: «Кому вы рассказывали о подпольной организации?» Она, бедная, смотрит на меня и отвечает: «Чеславе Ошуковской!» Я говорю: «Нет! Я не знала!» А она наклонилась ко мне и так настойчиво и испуганно говорит: «Вспомни. Это было на уроке истории. Я тебя спросила, не хочешь ли ты с нами расклеивать листовки? Ты отказалась». И мне ничего не оставалось делать, как сознаться. А потом был военный трибунал. Боже ты мой, нас, школьниц, судили военным трибуналом!

Перед судом, как вспоминали потом арестованные ученики, девушек и парней сильно избивали и пытали. Все происходило в Молодечненской и Вилейской тюрьмах.

Фото: novychas.by
Здание бывшей Вилейской тюрьмы, где сейчас размещается онкологический диспансер. Фото: novychas.by

«Мария на суде немного тронулась, как сейчас говорят, крыша поехала. Ну что вы хотите, мы вообще дети были»

15 июня 1950 года в Молодечно начался суд над подпольщиками. Кстати, в тот год в этом суде было рассмотрено еще как минимум 30 политических дел, половина из них — это «контрреволюционная и антисоветская агитация и пропаганда». Участников же подполья обвиняли не только во «вражеской пропаганде», но и в подготовке террористических актов.

На суде Ростислав ни в чем не признался, обличал советскую власть и не отступал от своей позиции. И остальные подпольщики, по воспоминаниям очевидцев, держались достойно и вины своей не признавали.

Всего были осуждены 26 человек. Большинство участников получило по 25 лет лагерей, те, кто знал, но не сдал подпольщиков, — от 8 до 10 лет. Ростислав и Факунда, как организаторы протеста, были приговорены к расстрелу.

— Меня судили вместе с той девочкой, которую арестовали вместе со мной в школе. Тех, кто расклеивал листовки, взяли сразу и, видимо, работали с ними. А мое имя и имя Марии всплыли в результате допросов. Из них выбивали: кто еще знал? За то, что мы якобы знали и не донесли, и судили. Марии дали 10 лет, сестре Тамары — Татьяне, которой было 14 лет, дали 10, мне — 8. А я такая маленькая была, меня на скамье подсудимых и не видно было. Мария на суде немного тронулась, как сейчас говорят, крыша поехала. Ну что вы хотите, мы вообще дети были, — вспоминала Чеслава Ошуковская.

Факунду помиловали, Ростислава расстреляли, остальных отправили в лагеря в Сибирь и Казахстан. Они работали на лесоповалах, стройках, в шахтах и рудниках.

После смерти Сталина всех освободили. Часть осужденных подпольщиков вернулись в Беларусь, часть уехали в Литву, Польшу и Украину, кто-то, как, например, Мария Барташевич, остался в городах, где находились лагеря.

На месте расстрела Ростислава сегодня стоит небольшой деревянный крест.

-40%
-40%
-26%
-5%
-25%
-24%
-21%
-80%
0071366