Дарья Сапранецкая /

В Минске живут около двух миллионов человек. Каждый день мы встречаем часть из них — на улицах, в метро, магазинах, торговых центрах и подземных переходах. Иногда мы на мгновение соприкасаемся взглядами, а потом идем дальше. Каждый по своим делам. Humans of Minsk — это проект о случайных прохожих. Их рассказы — о себе и своей жизни в нашем городе. Вот двадцать второй выпуск с историями врача-инфекциониста, ювелира-ипэшника и ремесленника без денег. Как дела сейчас у таких разных людей, рассказывает фотограф Дарья Сапранецкая.

В 2010 году фотограф Брэндон Стэнтон создал проект Humans of New York, в котором собирал портреты жителей Нью-Йорка и их короткие монологи. Сегодня у Humans of New York почти 18 млн подписчиков в фейсбуке и более 7 млн в инстаграме. Помимо Нью-Йорка, фотограф создал серии, посвященные другим странам и городам: Ирану, Ираку, Пакистану, Украине, Иордании, Индии, Иерусалиму. Проект и идея оказались настолько популярны и близки настроениям людей, что в интернете появились аналогичные проекты других авторов, посвященные Вильнюсу, Варшаве, Москве.

Игорь, 36 лет. Заведующий диагностическим отделением Городской клинической инфекционной больницы Минска

Фото: Дарья Сапранецкая, TUT.BY
Фото: Дарья Сапранецкая, TUT.BY

Мы с коллегами следили за новостями из Китая, и понимание того, что грядет большая проблема, пришло еще в январе. Инфекционная больница сразу начала подавать заявки на закупку защитных костюмов и респираторов, поэтому мы были полностью готовы к приему пациентов с COVID-19. На самом деле моя больница — одно из самых безопасных мест. Все пациенты находятся в отдельных боксах, перед каждым боксом есть шлюз, где медики надевают СИЗ (средства индивидуальной защиты) и их обеззараживают.

Корпуса «инфекционки» изначально были спроектированы для лечения пациентов с учетом разделения на грязные и чистые зоны. Мы — узкоспециализированный стационар, такой тип больниц остался преимущественно только в странах постсоветского пространства. В Европе от этого давно отошли. К сожалению, к такой беде ни одна система не готова в принципе.

Я первый медик в роду — в семье не без урода (смеется). У меня на лбу не было написано о призвании спасать жизни, но так получилось. Казалось бы, папа — инженер, мама — преподаватель музыки, но именно от них я получал самую большую поддержку в своем выборе, за что очень им благодарен. Об этом выборе я не жалею до сих пор. Учеба студента-медика состоит не только из зубрежки: когда-то увлекался группой Prodigy, регулярно ходил в клуб «Реактор» тут неподалеку.

Я работал в 2009—2010 годах, когда к нам пришел свиной грипп. Было примерно то же самое. Этот опыт сейчас очень помогает, не боишься брать на себя ответственность. У нас хороший коллектив, который работает как слаженный механизм. Когда нужна помощь, коллеги без вопросов приезжают из дома в нерабочее время. Мы очень сплотились за последние два месяца.

Довольно тяжело морально. Ты раньше жил по совершенно иной схеме. Работа у тебя, допустим, с 8 до 16, а остальное — это личное время, которое тратишь на себя и семью. Я не ночевал дома уже около двух месяцев, чтобы обезопасить своих близких. Семья для меня — это моя душа и психологическая защита. Не видеть жену и дочек очень тяжело. Младшая уже говорит целыми предложениями, а я понимаю, что все пропустил. Тяжело.

Поколению, выросшему в 90-е, хочется полностью обеспечить своих детей. Я тоже задумывался о том, чтобы уехать. Непросто объяснить, что остановило. Мне пока нравится то, что я здесь делаю. Чувствую себя нужным. Человек приезжает ко мне на каталке непонятно с чем, а уходит здоровый, улыбающийся, на своих ногах. От этого испытываешь очень сложное чувство удовольствия и удовлетворения своей работой, его трудно описать.

Первоначально был страх перед пациентом с неведомой коронавирусной инфекцией. У меня он прошел за неделю. Потом были негодование и обида, когда ты пытаешься что-то предпринять и рассказать, как правильнее, но это не воспринималось некоторыми коллегами. Затем пришло спокойствие: я не могу, условно, повернуть планету вспять, поэтому просто делаю на месте что могу — лечу своих пациентов. Появляется много научных статей об отсутствии лечебных эффектов различных препаратов при коронавирусной инфекции. Но я все равно пытаюсь действовать — работаю с тем, что у нас есть. И я не могу сказать, что не вижу эффекта, наши пациенты поправляются.

Сейчас в нашей инфекционной больнице все работает как часы. Начиная с приемного отделения, заканчивая выпиской пациента. Как перемещаются пациенты, по какой лестнице идут они, а по какой медперсонал, где переодеваются работники — все продумано и организовано. Но в других больницах осознание происходящего, понимание необходимости разделения зон пришло далеко не сразу. Очень многие коллеги ставили под сомнение необходимость разделения грязной и чистой зон, наличия шлюзов и прочее. Нельзя сделать чистым отделение с десятиместными палатами и одним туалетом на этаж. В таких условиях работать необходимо только в СИЗ. Отрадно, что в последнее время мнение коллег стало меняться.

У меня есть родители, которых я сильно люблю и по которым очень скучаю. Я даже думать боюсь, что будет, если они инфицируются. Знаю одно: если такое произойдет, тут же сяду в машину, приеду в Лиду, где они живут, и заберу на лечение к себе. Только в своей больнице я могу быть уверен, что будет сделано все, что необходимо и возможно.

Если супруга еще сомневалась, то я был однозначно и категорически против, чтобы старшая дочь посещала сейчас школу. Мне очень не хочется, чтобы детки принесли свои безобидные легкие ОРИ, которые могут быть вызваны коронавирусом, своему прекрасному и любимому классному руководителю, которой уже не 20 лет. А в какой форме будет болеть преподаватель и чем это может закончиться — не знает никто. Как будет действовать вирус в организме, во многом зависит от иммунной системы человека и его резервных возможностей. И я никому не желаю их проверять.

Когда все закончится, я хочу взять своих девчонок в охапку и заснуть с ними на диване у себя дома. И обязательно приехать к родителям и крепко их обнять.

Орест, 59 лет. Ювелир

Фото: Дарья Сапранецкая, TUT.BY
Фото: Дарья Сапранецкая, TUT.BY

Я родился и вырос в Западной Украине. А в Беларусь призвался в армию. В Тернопольской области традиционно была сильная школа радистов, и оттуда радиотелеграфистов, как правило, призывали на службу в Минск. Я увлекался спортивной радиопеленгацией — «охотой на лис». Это спортивное ориентирование, совмещенное с поиском радиопередатчиков.

Радиотехникой тогда многие увлекались, потому что это давало свободу. Битлов все по радио слушали. Хочешь — поговорил с Америкой, хочешь — с Африкой — это все УКВ-связь давала. Азбуку Морзе до сих пор знаю, это как велосипед — на всю жизнь.

Ювелирка была моим хобби, когда занимался армейским спортом. Общался с одним мастером, приходил, смотрел на его работу. Понравилось — попробовал — получилось. Мне пришлась по душе мелкая моторика — и вот уже более 30 лет работаю ювелиром. Кроме того, что мне нравится этим заниматься, я еще и деньги какие-то зарабатываю. А к золоту отношусь как строитель к цементу и кирпичам. Витье, 3D-принтеры — это все банально, любой так сможет. Мне интересны технологии ручного изготовления.

Порой приносят кольца, которым удивляешься, как они были сделаны. «Вот оно такое страшное, невзрачное, но оно мне так дорого, в семье по наследству передавалось — сделайте с ним что-нибудь». Посмотрел, а там платина и бриллиант. По сегодняшним временам они не много стоят, но удивляет, как филигранно сделано — в технике Фаберже полуслепыми близорукими ювелирами.

Я все время работал на кого-то, на государственном предприятии или частном — разницы особой не было. Мне надоело быть в каких-то рамках на наемной работе. Требовали делать все быстрее и быстрее, работа была однообразной. Напрягало, что кто-то тобой руководит. Шаг влево, шаг вправо — нельзя.

Над тем, чтобы открыть свою собственную мастерскую, я думал два дня. Проснулся и подумал: а что мешает работать самому? Нашел помещение возле дома, не надо лишних два часа в день на дорогу тратить. Сейчас стало проще найти помещение, нет лицензирования — уже больше месяца, как я ИП.

Я думаю, у моей профессии есть будущее: украшения носить не перестанут. Мне не страшно, что придется закрыться в кризис, потому что ремонт будет всегда. Нужно просто пережить это время — мне кажется, что должны пойти навстречу с отсрочкой аренды. В 90-е тоже была зарплата $ 40 одно время, но это быстро прекратилось. Даже в то время люди покупали и ремонтировали украшения — золото манит (смеется). Тогда был большой спрос на цепи 50 граммов, даже 80 граммов браслет делал — всегда можно отнести в скупку и получить свои деньги.

Саша, 30+. Ремесленник

Фото: Дарья Сапранецкая, TUT.BY
Фото: Дарья Сапранецкая, TUT.BY

Эти почти новые и теплые штаны я чисто случайно нашла на мусорке. И они мне по размеру. Оставлять вещи возле мусорок лучше, чем нести их в какие-то организации. Когда у тебя все хорошо, благотворительность — это прекрасно. Ты что-то делаешь, отдаешь, перечисляешь — замечательно. Но когда ты действительно становишься на место тех, кому это все адресовано, то тебе говорят, что помогут, только если твоя ситуация соответствует общепринятым представлениям о нужде, просят справку о доходах. То есть нужно прийти, унизиться, попросить, а мне еще могут сказать, что я немножко не соответствую. Попросить о помощи очень стыдно. Мне гораздо приятнее средь бела дня подойти к мусорному контейнеру и посмотреть, что там лежит на виду.

Мне нравится, что я могу прийти сюда (в сквер Симона Боливара) в субботу и мне не нужно ничего объяснять, меня не будут ни о чем спрашивать, смотреть, достаточно ли я нуждающаяся, не объедаю ли кого-то. Хожу сюда за едой уже месяца два, а в будние экономлю просто. За это время я заметила, что людей стало приходить гораздо больше.

В остальное время питаюсь тем, что не требует готовки: хлеб, молоко, может, какие-то консервы. Самое простое это гречка. Берешь термос, гречку, заливаешь немного кипятком и закрываешь на несколько часов или на ночь. Немного сахара, немного молока — ты съедаешь это и сыт. Все смеются над гречкой, а это самая лучшая еда.

Я вообще ремесленник, делаю браслеты, блокноты там. Отдаю их на реализацию в пару магазинов, может быть, там что-то продастся и в конце месяца мне дадут немного денег. Я не пробовала просить у прохожих денег на улице, мне кажется, это уже совсем край. Даже просто продавать свои изделия в переходе — это от безысходности. Хотя, может, если у меня край будет, то и мне придется попрошайничать.

У меня просто жизнь сейчас немножко поломалась. Это долгая история, там все сложно. Я очень много наломала дров и теперь в некотором тупике. Я еще не готова принять, как все произошло. Обнулиться сложновато. Но лучше выкарабкиваться самому. Хорошо, если есть такие люди, которые видят, что ты в беде, и могут протянуть руку. Они знают, видят и просто помогают. Когда не нужно ничего объяснять, потому что объяснять не очень получается, хочешь сказать одно, а выходит еще хуже. Я просто удалила свой фейсбук.

Какая-то у меня не очень удачная жизнь получилась. Привыкаю к новой реальности. Хочется напиться, но дорого (смеется). Мы можем как угодно себя вести, но каждому нужно общение. Даже сложному и непонятному человеку. Херово быть одному.

Мне сейчас на улице гораздо уютнее, чем дома. Подбешивают сейчас советы сидеть дома — я не хочу сидеть взаперти, мне так плохо. Я не хочу носить маски, я хочу найти этот вирус, и будь что будет. Ну вот я хожу, а его нету, ну где этот вирус? Весь мир сходит с ума.

Проект Humans of Minsk в инстаграме и фейсбуке.

-5%
-40%
-21%
-10%
-25%
-23%
-33%
-20%
0070970