/

В этом проекте автор будет рассказывать истории из собственной жизни, жизни знакомых и незнакомых людей, об исторических фигурах и тех, кого мы никогда не заметили бы на улице; о значительных событиях и сущих мелочах; о любви и ненависти, жестокости и доброте. Единственное, что объединит эти пестрые фрагменты в причудливое лоскутное одеяло — понимание: только оно способно сделать мир светлее и терпимее.

Юлия Чернявская, культуролог и литератор

Иногда автор будет говорить от первого, иногда от третьего лица — но всегда для вас, дорогие читатели. Итак…

История о «душечке», «зануде» и глазомере

Я познакомилась с ними, когда стала новоиспеченной, хоть и невенчанной, женою и на время переехала в другой город к столь же новоиспеченному мужу.

Люди, о которых я расскажу, были друзьями моих свекра и свекрови, и я часто сталкивалась с ними на домашних празднествах: свекровь была общительна, и в ее компании были и одноклассники, и одногруппники, и просто те, с кем свела ее жизнь. Это была веселая шебутная компания. Как же они веселились, эти немолодые уже люди! И сколько сил и времени надо было вложить в такое веселье! Нам, нынешним, «лениво»: может, потому мы пускаем праздники на самотек, а растеряв неформальное общение, пытаемся создать корпоративный дух… Но вернемся в 1986 год, на львовскую пирушку. Сперва гости долго со смаком ели (в эпоху дефицита соорудить такой стол было ох как непросто!), затем долго со смаком спорили на самые разные темы, потом пели, танцевали, а напоследок начинали показывать срежиссированные моей свекровью сценки… Мне, двадцатичетырехлетней, эти суетливые люди — за пятьдесят, под шестьдесят — казались старыми, а само их веселье странным, нелепым. Глупая, недалекая юность! К тому времени, когда те же люди — им было уже за семьдесят, под восемьдесят — так же веселились на последнем дне рождения свекрови, а она, с трудом встав с постели, играла на пианино, пела и танцевала, я уже многое поняла — и про юность души, и про мужество, и про то, что омрачать праздники своими страданиями стыдно. Вот и теперь мне стыдно, что я поздно начала ценить эту среду и этих людей. Но вернемся к главным героям истории.

Эти двое (отчасти изменю имена, назвав их Мишей и Людмилой) не участвовали в веселье — лишь в разговорах, да и то не всегда. Они были сдержанны: если можно так выразиться, «душа на запАшку». Она, маленькая, неброская, скромная, внимательно слушала, изредка вставляя слово или фразу. При этом поглядывала на него, будто разрешения ждала. Он говорил мало, четко и веско — и обычно на его реплике спор кончался. Все умолкали. Он как будто итог подводил — и это был разумный итог. Миша был негласный авторитет, и мне это не нравилось. А еще меньше нравилось, как она на него смотрела, снизу вверх, будто воробушек на орла. Что-что, но на орла он нимало не походил: худой, сутулый, с лицом, которое я забывала до следующей встречи. Мой собственный «вполне себе орел» сидел рядом, и я молилась, чтобы мне никогда в жизни не пришлось глазами испрашивать у него санкции на то, чтоб встрять в разговор. Забегая вперед, скажу: не пришлось.

Сперва я думала: вот бедняжка, она, наверно, до сих пор благодарна ему, что взял ее замуж. Настоящая чеховская «душечка»: в университете нас учили, что это «отрицательный персонаж». Его же я воображала тихим семейным тираном (что отчасти оказалось правдой). Что он о себе возомнил, думала я, и с какой стати держится так важно? Я видела, как она норовит схватить тяжелую сумку в прихожей — и он ей это позволяет. От этого зрелища я закипала, как чайник.

Как-то, выбежав зачем-то на улицу следом за ними, я увидела раунд ожесточенной молчаливой борьбы: он отбирал у нее сумку. Затем они взяли сумку каждый за ручку со своей стороны и понесли вместе. Это было потешно: высокий Миша нагибается — маленькая Мила подпрыгивает. В голове пронесся когда-то слышанный афоризм: «Если твоя жена маленького роста — пригнись к ней». И тут я поняла, что никогда не видела их по отдельности. Нигде — ни в гостях, ни на прогулке, ни в филармонии, ни на киносеансе — они ходили вместе всюду и всегда.

Вернувшись, спросила у свекрови об этой непонятной сцене.

— Ты же видишь, какая у нас прихожая, три метра, — сказала свекровь. — Что ему тут с ней драку устраивать?

— Но почему же он не возьмет сумку сам? (Я все еще кипела, хоть уже и на притушенном огне).

— У него тяжелый случай болезни Паркинсона, его руки плохо слушаются. Он вилку иногда удержать не может.

Да, вспомнила я, ел Миша как-то незаметно, а может, и вовсе не ел за общим столом. Руки лежали на коленях, под скатертью. Я и сейчас не помню его рук, хотя лицо, когда-то казавшееся мне непримечательным, со временем запомнилось навсегда. Как и ее лицо.

Так вот с чем была борьба там, на дворе, — мужества и сострадания, любви с любовью.

Потом я заметила, что он никогда не называет ее Милой — только Милочкой. Это звучало естественно, привычно, в этом не было демонстративной ласки, но «Милы» от него я не слышала ни разу. И всегда коленом (в этом движении была даже некоторая небрежная элегантность, хотя я уже знала, почему не рукой) отодвигал для нее стул прежде, чем сядет сам. А идя по улице, они держались за руки, и дрожь его ладони смирялась ее тихим теплом.

Фото: pixabay.com
Фотография использована в качестве иллюстрации. Фото: pixabay.com

Еще заметила: их квартира, дом довольно замкнутых людей, всегда был открыт для молодых. Их сын, приятель моего мужа, любил авторскую песню, и именно в этом тихом доме происходили обильные «квартирники». В чистую, самую большую комнату набивалось наше безумное сообщество — «непризнанные гении» со всеми присущими им повадками, подчас довольно дикими. Надо ли говорить, что гениев оказалось немного, а признанных еще меньше? Но шумны были все.

Несмотря на открытую дверь, Мила и Миша никогда не входили в эту полутемную комнату, как сделали бы родители многих из нас. Просто в какой-то миг они бесшумно возникали в дверях, не переступая порога. До сих пор не знаю, то ли им было интересно, то ли они пытались нас, «новых», андерграундных — понять. Они стояли, и в отблесках свечей были видны его седая голова и ее — полуседая, с отблесками крашеной рыжины. Беззвучно, недвижно они слушали весь концерт, а потом незаметно исчезали. Тогда мы плохо понимали, что такое такт, но то, что именно это и есть такт — все же понимали.

По профессии она была учительница-словесник, а он инженер, то ли завотделом, то ли завлаб. «По жизни», как говорят ныне, она была тихим ангелом, а он тихим, но изрядным «занудой».

В кухне по его настоянию стояли две раковины: одна для грязного, вторая для жирного. Когда я поставила по ошибке чайную чашку не в ту раковину, он вышел из кухни и больше туда не входил.

Ежедневно без вариаций повторялся диалог, над которым, грешным делом, подшучивали друзья — и наши, и их.

— Милочка, ты яблоко вымыла?

— Вымыла, Мишенька, вымыла.

— А кипятком обдала?

— Обдала, Мишенька, обдала.

И все это без тени неудовольствия с ее стороны. Тогда мне казалось, я бы сошла с ума: во-первых, зачем ошпаривать яблоко, это ж все витамины убить одним чохом, во-вторых, как он мог за тридцать лет брака не усвоить, что она, да, бессмысленно ошпаривает яблоки, раз ему это так уж важно…

Полагаю, подобные разговоры были приняты и по другим поводам, но в узком семейном кругу: например, как гладить рубашки, как полировать мебель, как готовить борщ, хотя, разумеется, сам Миша не гладил, не полировал и не готовил. На долю гостей приходились только диалоги о яблоке.

Даже тон помню:

— (Настороженно.) А кипятком обдала?

— (Успокаивающе.) Обдала, Мишенька, обдала.

Потом я поняла, что ритуалы, даже бессмысленные, делают любовь взрослой, истинно семейной. И радуешься уже не новизне (исчезающей к третьему году брака), а тому, что знаешь человека сердцем — что он скажет, как посмотрит, как отреагирует, что спросит — и это знание несет неведомую юным сладость. Влюбленность влюбляется в новизну. Любовь любит повторы. И никакое капризное «нам скучно вместе» тут не приложимо: знание любимого — от высоких небес, а скука — со дна твоей маленькой души.

Это была любовь из разряда данностей, о которой не говорят. И потому я, вечный слушатель чужих историй, понимала: мне ничего не расскажут. Так я и не узнала, как они познакомились, влюбились, поженились, кто были их родители, как он за ней ухаживал…

Со временем я все чаще бывала у них дома, забегая уже не к их сыну, а к Миле. Ей же раньше подруг призналась, что жду ребенка. С тех пор к моему приходу помимо обеда всегда были готовы бутерброды с укропом. Укроп покупался исключительно на рынке: «девочке» нужны настоящие витамины. Беззаветно любя сына, по-моему, она тосковала и по дочери, вот только поженились они поздновато. Я поедала бутерброды, и мы говорили о литературе — две учительницы словесности. В том 1987 году на нас валом посыпалась доселе запрещенная литература, потому всегда было о чем.

Никаких откровений. Никаких тайн. Только литература, которая, впрочем, была откровением для обеих. Время от времени появлялся он и сурово спрашивал: «А ты укроп для Юли кипятком обдала?». «Обдала, Мишенька, обдала».

Несмотря на то, что они по-прежнему оставались для меня единой закрытой монадой, я чувствовала себя в кругу семьи — и не чужой. Особенно когда представляла, как она, собираясь на базар, записывает на листочке среди других предстоящих покупок: «укроп для Юли». Особенно когда он спрашивал: «Милочка, ты укроп кипятком обдала?».

Несмотря на это, мое эмансипированное «я» продолжало потихоньку бунтовать: нельзя же так безропотно подчиняться мужу! Однако постепенно я стала замечать, что в вопросах кино, литературы и прочих искусств абсолютным авторитетом в семье была Милочка. А как-то раз подумалось: а вдруг он, технарь, ходит на все выставки и спектакли не потому, что ему так хочется (ходить ему было все труднее), а потому что хочется Милочке? А он просто не может прожить без нее и двух часов. И на рынок плетется за нею поэтому, хотя теперь уже не может удержать сумку даже за одну ручку. И в магазины, где с трудом отстаивает очередь в эпоху дефицита — лишь бы с нею… Что все это, если не одно огромное ЯТЕБЯЛЮБЛЮ?

А она? Лишь однажды в беседу просочилась случайная фраза, обрывок чего-то сродни признанию.

Тогда мы с мужем, весело прожив год без регистрации (много работали, много общались, много ходили, обнявшись, по прекрасному его городу), спохватились: пора бы. Тем более что я была уже на шестом месяце. Свадьбы решили не делать, но в загс в чем-то идти было надо. Мы с Милочкой сидели в кухне — той самой, с двумя раковинами, темы ошпаренного укропа и обданных кипятком яблок были позади, Миша скрылся в своей комнате, и разговор сам собой вырулил за пределы обсуждения книжных новинок: что-то о моем платье из комиссионки, о выпускном костюме мужа. И тут я увидела преображение: Милочка вмиг стала почти красавицей. Ее глаза заблестели — и я увидела, что они прекрасны, тонкий румянец покрыл ее не тронутые пудрой щеки, потемнели бледные губы. Не успела я подивиться такой перемене, как она застенчиво, по-девичьи, сказала: «Я помню, мы как-то шили мужу костюм, была примерка, и мне казалось, что все в порядке, а Миша закройщику вдруг говорит вежливо: „Извините, но правое плечо на полсантиметра шире левого“. Закройщик сперва возражал, а потом перемерил, и, знаете, оказалось, что и вправду, на полсантиметра шире. Правое. Вы представляете, какой у Миши был глазомер!».

Вскоре после этого мы уехали из Львова в Минск.

Прошли годы. Миша и Мила оказались на другом краю света с сыном и его семьей: к тому времени Миша передвигался уже в коляске. О более мучительном говорить не хочу: он был гордый человек, Миша. С Милой мы некоторое время созванивались по скайпу. Она говорила: «Я очень боялась ностальгии, но вот удивительно, ее совсем нет: ведь мы с Мишей вместе». А потом Миша умер. В следующих разговорах она молчала, избегала этой темы.

«Знаете, я по утрам гуляю, — говорила годы спустя. — Тут все бегают. Повсюду бегуны. Они уже ко мне привыкли, здороваются. Некоторые молодые ребята даже садятся рядом, иногда мы болтаем. Они рассказывают о себе… и, знаете, они так одиноки! Америка прекрасная страна, но это страна одиноких людей… Я их, конечно, пытаюсь утешить…».

Фото: pixabay.com
Фотография использована в качестве иллюстрации. Фото: pixabay.com

Так я и вижу. Море, чайки, набережная, парень — белый или темнокожий, а может быть, китаец или индиец, сидит рядом с маленькой пожилой женщиной, а она его утешает на ломаном английском. Думаю: хорошо, что она пережила своего Мишу. Он бы не смог никого утешить, ни утешиться сам без той, за которой ходил на базар и на выставки; без той, что обдавала кипятком яблоки и терпела две раковины в кухне. Без той, что всю жизнь по-девичьи восхищалась его умом, достоинством, порядочностью — до того застенчиво и тайно, что смогла сказать об этом третьему человеку только косвенно: «Представляете, какой у Миши глазомер!».

Мне ведомо много историй любви, но эта, пожалуй, дороже всех остальных. Теперь она известна и вам. И хотя мы тоже понемногу становимся страной одиноких людей — пусть бы рядом с каждым из нас был тот, кто любит тебя не за молодость и красоту, а за… Да хотя бы за то, какой у тебя когда-то был глазомер.

{banner_819}{banner_825}
-40%
-30%
-10%
-10%
-45%
-10%
-21%
-20%