Алла Горбач / /

Тамара Васильевна Сушкова — настоящий свидетель эпохи. Ее жизненный путь долгий — от становления СССР до сегодняшнего дня, когда СССР нет и в помине. Судьба этой женщины сплелась со всеми этапами нашей многострадальной истории: НЭП, война, восстановление, оттепель, застой, перестройка… Тамара Васильевна никогда не была пассивным созерцателем — она, что называется, всегда занимала «активную жизненную позицию». Сейчас ей 91 год, она шестой год не выходит из дома и даже не может передвигаться по квартире. Но назвать эту ясноглазую элегантную женщину старушкой язык не поворачивается. Тамара Васильевна — блестящая собеседница, с аналитическим умом и прекрасным чувством юмора. Мы проговорили весь день — непросто рассказать о целой эпохе.

Фото: Сергей Балай, TUT.BY

До войны: как жили

Мой отец родом из Беларуси, но в 1925 году его отправили поднимать Донбасс. Там я вскоре и родилась. Мы жили в городе Енакиево Донецкой области. Отец работал бригадиром на металлургическом заводе. Там был настоящий конгломерат наций: украинцы, русские, евреи, болгары, даже немцы, французы и бельгийцы. Жили одной семьей, общались на русском. А вот утренний ритуал был чисто украинский: каждый день белили печки. Хорошая хозяйка закопченную печку не затопит. И стены белили каждые два-три месяца. В выходные меня и сестру Женю наряжали, и мы шли в парк — сад Потье, основанный когда-то владельцем завода. Покупали мороженое — большое счастье, ведь жили бедно.

В 20-х годах хлеб был по карточкам, и то не всегда, за мясом всю ночь очередь. Когда объявили НЭП, появилось все: пошла торговля, на арбах привозили продукты и одежду прямо во дворы. В 1929 году НЭП отменили, и через год начался голод. Вновь ввели карточки, люди толпами ходили опухшие, искали еду. Падали прямо на улицах. Моя мама рано стала сиротой, из белорусской деревни 15-летней девочкой попала в Петроград, и один добрый человек заплатил за ее учебу в Придворной швейной мастерской. Теперь это нас спасало: за шитье маме тайком платили продуктами. Даст завмаг два кг овсянки — сваришь кашу. И все равно все время хотелось есть. Соседу-машинисту в награду за ударный труд дали патефон, а еды в семье нет. Как-то попросил отца отдать нашу собаку съесть. Отец вздохнул: бери, если поймаешь, но — чтобы я не видел. За тканью на платье я год в очереди отмечалась. Помню, купили ситец желтый в цветочек, мама нам сарафанчики сшила — мы были счастливы.

Фото: Сергей Балай, TUT.BY

В 1939 году отец умер от пневмонии — в 42 года. И мы в 1940 году переехали в Минск, к бабушке. Город меня потряс. Красивый, чистый, на Советской улице деревянные тротуары, трамваи грохочут по брусчатке. Люди одеты ярко, прически красивые. В поселке все в ватовках и сапогах, а здесь — туфельки! Много деревянных домов — потому Минск так и горел в войну. По воскресеньям в парке играл оркестр, семьи гуляли, танцевали. Никаких пьяниц. Мы с мамой ходили туда послушать музыку, одних она нас в парк не пускала — патриархальное воспитание. Всех восхищал Оперный театр. Мама шила артистам, но попасть туда для нас было нереально. И вдруг мама моей подружки, первая актриса, игравшая Павлинку, Раиса Кошельникова, достала два билета на «Чио-чио-сан». До этого я слышала только папину балалайку. А тут — опера! Без подготовки — чудо: люстры, музыка, позолота, костюмы… Я как открыла рот — так и сидела все время. Сейчас сумки-торбы в моде, а тогда мы с ними от бедности ходили. Стало легче с едой, но с одеждой было плохо. Мама купила мне дерматиновый портфель, сандалеты на каблучке и пальто с цигейкой, это такой шик был! И я гордо писала в Енакиево: у меня есть портфель, сандалеты и пальто!

До войны: во что верили

В Енакиево нас водили в кинотеатр смотреть хронику выступлений Сталина. Было интересно: это же вождь, отец родной, небожитель, бог. Казалось, он и в туалет, как все, не ходит, а он, надо же, пьет — боржоми! Смотрели, как одет, как стакан держит. Нынче нет авторитетов, а тогда идеология была железная — с пеленок. Теперь понимаю, что она была грубая, но все и было рассчитано на темных людей. Зашорены мы были. Жили очень тяжело, на наших глазах умирали от голода, но материальное мало замечали — верили в светлое будущее, в то, что скоро все будет хорошо. Энтузиазм — небывалый, мечты — заоблачные: в доярки или портнихи не хотели, все мечтали стать капитанами дальнего плавания или летчиками. Читала у Маяковского «Я б в рабочие пошел, пусть меня научат» и думала: это же скучно! В библиотеку я без конца, как в буфет, бегала. В доме всего-то четыре книги было, а там — Марк Твен, Жюль Верн, Толстой, «Как закалялась сталь», «Тихий Дон». В детстве отец маме, пока она шила, «Декамерон» читал — откуда-то у нас он взялся. Они смеялись, а я не понимала ничего. А тут все мне было ясно — да, били белогвардейцев, кулаков. Когда к Союзу присоединили Прибалтику, Западную Белоруссию и Украину, мы радовались: ведь им там плохо было, а мы всех спасли, теперь они будут счастливы.

Репрессии — это было страшно, всюду шептали: того забрали, этого… Но боялись не ареста, а того, что столько врагов народа всюду пролезло. Когда расстреляли дядю по обвинению в шпионаже, папа засомневался: какой Иван враг? Но об этом в доме молчали. В школе шли патриотические вечера. Во все, что говорил наш комсорг, и он сам, и мы свято верили: чужой земли мы не хотим ни пяди, но и своей не отдадим! Мы искренне любили родину, я и сейчас не понимаю, как не любить — это моя земля! И все добровольцами на фронт ушли, прибавив лет себе, и сложили свои головушки. Из 35 человек класса в живых 5 осталось.

Война: как это было

Когда отец был жив, к нам часто приходили гости. Венцом любого застолья были песни: «Маруся отравилась», «И по камушку, по кирпичику». Любили патриотические и военные: «Катюшу», «Дан приказ ему на запад», «Мальчишку взяли под Иркутском», «Если завтра война». Не сомневались, что сегодня война начнется — а завтра уже победим. Но прошло долгих четыре года…

Фото: Сергей Балай, TUT.BY

22 июня 1941 года в 11 часов мы с сестрой сошли в Енакиево с поезда — приехали забрать оставшиеся вещи. А через час объявили, что началась война. Поезда ходить прекратили. Пришлось остаться. В ноябре поселок оккупировали итальянцы в крылатках, в касках с перьями. Они не злобствовали, но есть стало нечего. Я пешком сходила в деревню за сто километров, поменяла швейную машинку на ведро кукурузы. Стало ясно: надо в Минск, к маме.

Транспорт не ходил. Пошли мы в январе. Дошли до моста через Днепр: по льду идти — расстреляют, в обход — далеко. Смогли перебраться в пустых товарных вагонах. Ночь, комендантский час. Забились в угол, но немцы нас с попутчиками высветили фонарем. Привели в тюрьму. Страха не было — замерзли ужасно и радовались, что тепло. Мужик какой-то все ныл: мы не выйдем отсюда, нас расстреляют, повесят. Заходит немецкий офицер с переводчицей. Мужик этот бросается к нему, обнимает его ноги и причитает: я вас ждал, пан, я всегда любил немцев. Офицер его небрежно сапогом с себя откидывает, а мы смотрим с ужасом: вот это предатель! Забрали его куда-то. Утром всех обыскали и с чисто немецкой педантичностью отвели, откуда приехали — за Днепр. Пошли мы вдоль реки.

И вот так 2000 км прошли по колено в снегу, на морозе под 40. Три месяца не расчесывались, не мылись, не раздевались. Видишь дым — значит, деревня. Где-то давали ночлег, где-то нет. Кто подкармливал, а кто и последнее забирал. С опытом поняли: в хорошую избу ночевать не просись, не пустят, скажут — много вас тут ходит. А в бедную постучишь — дадут соломы и положат на земляной пол, все не на улице. Страшнее всего было переступить через себя и просить. Женя ни в какую, а я смелее была. Как-то зашла в хату, вижу — тетка на печке, на окне куски хлеба сохнут. В глазах темно от голода. Прошу воды. Тут вышел мужик и говорит: «Дивчина, може, есть хочет». И вынес кусок сала. Потом привыкла. Перекрещусь с порога: дайте что-нибудь. И так дошли до Гомельской области. В сравнении с Украиной было как день и ночь — принимали везде. Как-то в бедной хате вывалили прямо на пол горячую картошку скотине, а нам сказали: выбирайте, какая получше, и еще молока кружку дали. Еле сдержались, чтобы всю не съесть.

На лесной дороге вооруженных людей встретили. Они вскрыли сестре ножом огромный гнойник на ноге, самогонкой промыли. Сказали: никому ни звука о нас. И ушли в лес. Я страшно кашляла, и деревенские меня на подводе отвезли в Пуховичскую больницу. Там мои косы обрезали, голову от вшей намазали. Врач нашла у меня двустороннее воспаление легких. Лежу как в тумане, высушенная от голода, сил нет ни поесть, ни кипятка попить, ни говорить. Открываю однажды глаза — а надо мной мама стоит: темно-синее пальто, платок пуховый. Я снова отключилась. Оказывается, Женя дошла-таки до Минска. Мама врачу сказала: денег нет, но есть руки, сошью что угодно, только помогите. Жила у нее дома, шила, молоко мне носила. Лечить было нечем, но я выжила. Как-то мама говорит: ночью уходим. У нее подозрения возникли: врач согласилась уйти с ней к партизанам, а потом заказала сшить ночные сорочки с кружевами. Зачем они в лесу? И мы ночью, по пахоте, ушли — сперва в Минск, потом в леса.

Фото: Сергей Балай, TUT.BY

Мама покинула Минск в начале войны. Под бомбежками схватила братика Шурика — и бегом в родную лесную деревню Дедиловичи Бегомльского района. Группки партизан появились сразу. Вначале мамину группу назвали «Смерть фашизму», потом — «Железняк». Постепенно целая партизанская республика образовалась, с аэродромом и госпиталем. Жили в землянках, в шалашах, выгоняли немцы — в другой лес уходили. Мама была связной — выводила людей из Минска, сведения добывала. Вывела летчика-соседа с женой-еврейкой — он оказался в отпуске перед войной, не успел уехать. Потом он сам создал отряд. Стала связной и я. В Минске сеть явок сложилась стихийно. Это поколение так было воспитано — патриоты, преданные люди. Мама даже в Пуховичской больнице раздавала всем листовки. Моя подруга Нина Рудинская, Ядя Мелешкевич из депо, тетя моя… До 10 явок у меня было. Люди слушали беседы немцев, узнавали, готовят ли блокады, где оружие хранят, где какие части стоят.

Мы были очень наивны и неопытны — но, может, нас и спасало это. Берешь хлеб, вытащишь мякиш, туда гранату. Винтовку — в мешок. Сведения старалась запоминать, но иногда запишу и в подкладку юбки — мне казалось, что это очень тайно. Несли документы, карты, мыло, риванол — лекарство для дезинфекции ран. Идешь по улице, слышишь — позади сапоги стучат. Обернуться нельзя. Пока обгонит — спина уже мокрая. Но было чувство, что это надо сделать, и все. Как быть, если схватят, я не думала, такие мысли храбрости не добавят. В отряде было девушек десять — им легче пройти в город. Командир говорил: пыток и мужики не выдерживают, не думайте, что вы — Зои Космодемьянские, будьте аккуратны, старайтесь не попадаться. Но нам казалось, мы так мало сделали, а другие подвиги совершают. По-настоящему страшно стало уже после войны, глядя назад.

Фото: Сергей Балай, TUT.BY

22 марта 1943 года уходили с мамой из Минска. А в этот день как раз Хатынь сжигали, да и не только ее. Ночь, туман и сплошной стон. Навстречу люди — голосят, женщина плачет: там доченька моя убитая лежит в голубом шарфике. И правда — идем и видим: трупы лежат по обочинам, и девушка в голубом шарфике там. Такой страх меня охватил — впервые убитых увидела… Патруль проверил наши документы, мама им: идем в Плещеницы сына больного забрать. Отпустили нас. Взяли брата в деревне — и в лес. 1 апреля слышим ночью гул наших самолетов и видим — парашютисты летят. Это десантировалась спецгруппа МГБ, из Москвы, в экипировке, с автоматами. Командир — Метелкин, по кличке Кочубей. Заданий у группы было много, в том числе уничтожить гауляйтера Кубе. На него многие охотились. Метелкину порекомендовали проверенных людей из отряда, меня тоже. Так я стала членом спецгруппы НКГБ «Четвертые». Но Кубе убрали другие, а мы выполняли свои задания.

Знакомый подруги Нины Рем Соколов работал на почте. Передавал в отряд оружие, гранаты. Из одной посылки он украл красивую винтовку. Было ясно, что теперь ему на почту нельзя, и я решила его в лес вывести. Разобрать винтовку мы не смогли и засунули в мешок с сухим картофлянником. Рем мешок завязал и понес на плече, я рядом — в авоське медикаменты и гранаты. На Московском шоссе встречаем трактор-лесовоз и просимся подвезти. Рем сел на длинную трубу сзади, на свой мешок. И вдруг на выезде из города — жандармерия. Я окаменела. Проверяют паспорта, а я вижу: из мешка дуло винтовки вылезло. Но пацан и девчонка подозрений не вызвали, и на мешок жандармы не глянули. Высадил нас трактор на повороте, Рем мне: «Ты чего так побелела?» — «Да дуло винтовки торчало!» — «Испугалась?» А я не знаю, что ответить. Война — такое дело… храбрость ли это, сама не знаю. Пришли в лес, я гордая такая — сюрприз командиру будет. А он вызвал меня и говорит: «Ты уже, может, гаубицы таскать из города начнешь? Подумала, что может случиться, если вас возьмут, сколько людей из-за этого погибнет?» Я обиделась, но потом дошло, чем все могло обернуться.

Фото: Сергей Балай, TUT.BY

Летом 1944 года фашисты решили взять партизан в кольцо. Мы отступали к озеру Палик, там места непроходимые, и немцы не могли подтянуть технику. Снаряды падали в болото, но взрывались не все. Командиры спецгрупп и бригад решили прорвать блокаду в районе деревни Маковье. В том числе — бригада Лопатина, знаменитого «дяди Коли», будущего героя Советского Союза. В ночь с 14 на 15 июня ждем команды, и вдруг — крики «ура» и бежит толпа. Это местные поднялись на прорыв вместе с партизанами. Мы тоже — бегом. Стрелять не могла — людей как на демонстрации, я попала бы в своих. Из немецких дзотов нас поливали пулеметным огнем, пули, как осы, мимо летали. Погибли сотни людей, моя сестра Женечка тоже. Но мы прорвались через поле в другой лес.

16 июля 1944 года по освобожденному Минску, по ипподрому в районе ул. Красноармейской прошли парадом все партизаны — 30 бригад и два отряда. Шли худые, заросшие, в залатанной одежде, с самым разным оружием, но очень гордые, с медалями! Их с восторгом встречали десятки тысяч людей. Впереди вели козла по кличке Малыш с фашистскими наградами. Я смотрела на парад со стороны — меня уже направили работать в школу пионервожатой.

Война: во что верили

На тех, кто жил на оккупированной территории, смотрели после войны подозрительно. А я считаю: все, кто пережил эти годы и не сотрудничал с немцами, — герои. Люди нас прятали, собирали еду, оружие, детьми рисковали. Было чувство, что это — Родина, а это — захватчик. Неправда, что кричали «За Сталина». Да, это был наш бог, но говорили не о нем — о том, как до войны было, как на ВДНХ ездили, как дружно жили. Вот в болоте сижу и думаю: как же это — я на своей земле должна прятаться? Фашист пришел на мою землю, нельзя отдать ее! Мы фашистов ненавидели еще до войны, хотя в глаза их не видели. Воспитаны были мощно — патриотами. И еще была жива дореволюционная, патриархальная закваска — это наша земля, община. Вся Беларусь поднялась.

Уверена: без партизан победа пришла бы позже. После нее, по горячим следам, вышли лучшие книги о войне. Книга командира отряда Ивана Золотаря «Записки десантника» о том, как устраняли Кубе. Или книжка Смоляра «Мстители гетто» о том, как там боролись. Спасшиеся евреи бригаду создали партизанскую, у нас тоже воевали, как герои.

Порой слышу ерунду: евреи в гетто были как стадо, их гнали, а они не сопротивлялись. Не видел — как ты можешь судить? А я видела, как гонят колонну с желтыми звездами на работу. Одноклассник, красавчик Изя Крупник, шел в этой колонне, вокруг собаки, вооруженные немцы. Я оцепенела, он взглянул на меня и голову опустил. Куда бежать? К людям — так убьют и его, и их. В городе узников гетто жалели. Тогда не было такого антисемитизма, что раздули после войны. Пытались людей из гетто увести в леса, Нина вывела кого-то. К моей тете женщина с малышом прибежала — выбралась после расстрела из ямы. Мы хотели забрать в лес мою подругу Геню, беленькую, голубоглазую, но в гетто ее мама с другими детьми оставалась, Геня вернулась к ним, и все погибли.

Фото: Сергей Балай, TUT.BY

Война была моя жизнь. Не я выбирала — она пришла ко мне. Восприятие войны у каждого свое. Вот Алексиевич пишет, что у войны не женское лицо. Да, это лицо войны. И ни о чем нельзя судить однозначно. И о сегодняшнем дне страны судить так, как Алексиевич, нельзя. Вот смотрите: я детей своих в лицо критикую, но, если другие их ругать начнут, сразу встану на защиту. Так и со страной. Я не против критики, но не в такой форме. Потому что это моя земля, моя страна.

После войны: как это было

Анализирую мою жизнь сейчас: ничего я сама не выбирала, кроме истфака, — судьба за меня решала. Отряд расформировали, мужчины ушли на фронт, меня назначили инструктором райкома комсомола. Потом — пионервожатой, после — секретарем горкома комсомола по работе среди пионеров и школьников. Так и дошла по ступеням карьеры до замзавотделом науки и учебных заведений ЦК КПБ.

Фото: Сергей Балай, TUT.BY

В 1944 году награждал нас, партизан спецгруппы, Цанава, комиссар госбезопасности. Волновалась страшно. Все говорили: «Служу Советскому Союзу», и я про себя шептала эти слова. Но когда услышала: «Поздравляю», — вдруг ответила: «Пожалуйста». Такой провал! Слава Богу, без последствий.

Город лежал в руинах. В 6 утра мы со школьниками шли разбирать завалы, голыми руками кирпичи сортировали — целые в одну кучку, со сколами — в другую. Работали с энтузиазмом: мы этот город отвоевали, мы его и восстановим. В 8 утра мыли руки — и за парты. Раз в неделю я с моими девочками надевали красные галстуки, брали горны, барабаны, знамя. И строем с песнями шли по городу, гордые несказанно: пионеры — это сила. Тогда такой был подъем, людей это вдохновляло. О мальчиках не думали — война прошла, нет ребят. И одеться не во что. В горком меня вызовут — ученица даст летчицкую безрукавку с мехом наружу, я и пойду в мехах, красивая… Работая пионервожатой, я закончила школу — в 19 лет. И в 1946 году пришла поступать на истфак. Там люди в портупеях, после фронта, из партизан, от сохи. Знаний никаких — брали всех. Помню, парень на экзамене по географии думал, что муссоны и пассаты — это горы. Но жажда знаний была огромная: в 4 утра очередь занимали, чтобы сдать экзамен первыми. Из 50 человек курса 25 закончили с красным дипломом.

Студенткой я вступила в партию, а рекомендацию мне дал будущий муж. Мы познакомились на первом курсе. Георгий был видный парень, отличник, открытый, честный, принципиальный ужасно. Солист хора. Мы в паре с ним танцевали в кружке бальных танцев — первое место заняли, вместе в драмкружке играли. И вот два студента, голых, босых, полюбили, на 4-м курсе поженились, через год ребенок. У мамы в 24 метрах 4 человека, и мы туда же, главное — крыша есть над головой. Главное тут — не потерять чувство собственного достоинства, не опуститься до склок. Нас спасало доброе отношение, любовь и чувство юмора.

Фото: Сергей Балай, TUT.BY

60 лет, три месяца и 14 дней прожили мы с Георгием. Трое детей — самое большое мое достижение. Макаренко я читала, но никакой системы воспитания не имела. 90 процентов идет от семьи — мир, покой, общение, доброта, зуб не точишь на соседа. Дети все видят. Когда во вроде хорошей семье сын вор или наркоман, я уверена: не все там гладко. Может, от детей откупались планшетами вместо общения. Внешне благополучны, а внутреннего содержания нет. А у нас вечно родня жила, круг тот же, что в юности, от должностей не зависел — соседи, партизаны, однокурсники. Были счастливы, что выжили. Конечно, и горе было, и смерти, но мне было радостно просто жить. Все открыто — прятать нечего. По субботам собирались друзья, ели что подешевле — холодец из субпродуктов, винегрет, селедочка, пироги я пекла. Пили мало, но вечно хохот и грохот, танцы, патефон, аккордеон. Друг от друга заряжались. Кто во что одет, есть ли у кого цепочка золотая — неважно. Я так удивилась, когда муж мне кольцо с александритом подарил! Не принято это было. И цветы дарили редко. Букет астр Георгий на свадьбу принес.

На работе я очень старалась — может, потому и продвигали. В партии, конечно, были карьеристы, но я работала за совесть и с весьма скромной оплатой. Режим жесткий — к 8 утра ушел, и на весь день. Окончила аспирантуру, но не защитилась. Поработай-ка в архивах и напиши диссертацию, когда двое детей и сплошные командировки. Трясешься в автобусах, селишься в районных гостиницах, номера самое малое на 4 человека, сырость, холод, уборная на улице: темень, двери перекошены, щели… Но в целом работа мне нравилась. Наша система образования считалась лучшей в мире, но общая система выстроилась кондовая, много было формализма, с этим приходилось бороться. Многое было бесполезно, но все же делала, что могла, пыталась на что-то повлиять, подходить нестандартно.

Сняли учителя с работы, поехала, разобралась, восстановили — вот и вклад в мою копилку. Бюрократические вещи старалась уменьшить. Была такая дурь — спускали сверху личные комплексные планы, обязывали людей развиваться, все формально, конечно. Вот пишет заслуженная учительница: прочесть «Войну и мир». Она его читала, конечно, но нет времени на новые книги, а план-то иметь надо. Или школьник обязуется прочесть рассказ Помпиду. При чем здесь Помпиду? Оказывается, с Жоржем Амаду перепутал. Говорю руководству — это полная глупость. Старалась, чтобы школы анализировали не по толщине папок в методкабинетах, а по делам — правонарушения, итоги поступления в институты. Приходилось спорить. Для этого не смелость нужна была — скорее, преодоление трусости.

В Министерстве просвещения СССР как-то сказала: вы нам слишком много шлете бумаг и требуете отчетов по вопросам, которые не влияют на качество работы школ. Услышала осторожное: «Вы правы, в Минске министр новатор, кое-что вы делаете неплохо». У него штат две тысячи человек — если не слать бумаги, за что платить зарплату? Иногда мы ездили изучать систему просвещения других стран. Кое-что мне понравилось, скажем, начальное образование в Англии — ученики раскованы, учителя в брюках, внутренняя свобода. А у нас на совещание милиционер не пустил женщину в брюках: «Она в штанах». Я все, что видела, записывала, но никому это не надо было.

Фото: Сергей Балай, TUT.BY

Сейчас понимаю, почему не взяли в Москву Петра Мироновича Машерова. Я общалась с ним. Бывший учитель, партизан, умница — подготовленные доклады сам по ночам корректировал, каждое слово продумывал. Порядочный, требовательный к себе и к людям, скромный. Никаких протекций — жена всю жизнь зубным врачом работала. Мне как-то пришлось принимать в Минске жен первых руководителей республик. Так жена Рашидова пять раз в день переодевалась: богатые, яркие наряды, золотые украшения. А Машерова в скромном костюмчике. Быт их семьи изнутри я видела — никакой роскоши. Зато у Машерова было много мудрых идей. А в Москве дряхлые старцы сидели в изобилии, и им не надо было ни идей, ни новшеств. Вот предшественника Машерова, Мазурова, в Москву пригласили заместителем Косыгина. Но не считайте это повышением. У нас он был первым лицом, там стал замом. Он был того же склада, что Машеров, но более жесткий, слишком быстро авторитет среди белорусов набирал, вот и перевели в центр. А там самостоятельность быстро обрубили — сиди с бумагами. Однажды Политбюро захотело поросятинки на Новый год покушать, к обеду потребовали сто штук приплода, а он запретил. Так что после 60 лет долго работать не дали — отправили на пенсию. Не вписывался.

Фото: Сергей Балай, TUT.BY

Считалось, что работники ЦК партии — элита. Но я себя никогда так не ощущала. Мне в Англию 6 фунтов дали — купила мотки ниток, синтетику какую-то дешевую… На госдаче в Атолино выделили комнатку в деревянном доме без воды и туалета и пару грядок. 9 кроватей там я поставила — на всю родню. Это не воспринималось как привилегия — есть дача и есть. В наш буфет привозили продукты, которых не было в свободной продаже. Кто побогаче, покупали много, даже икру, но у меня не бывало лишних денег, брала что подешевле и немного. Тогда продуктовые столы были не только в ЦК — на заводах, в институтах, и я не считала это чем-то особым. Кто-то имел много благ, но я была не на том уровне.

После войны: во что верили

После войны кумиры наши были подпольщицы Мария Осипова и Елена Троян, Зинаида Портнова, медсестра Зинаида Туснолобова. О Троян читала — страх до костей пробирал, такой риск! Когда Сталин умер, толпы людей плакали. Смотрю хронику — мама рыдает с цветами. Потом она говорила: «Это самый черный день в моей жизни, что я плакала из-за этого гада. Все понимаю теперь — дядю твоего загубили, сестру мою». ХХ съезд, письмо о культе личности и полный шок: не может быть! Но ведь — заявление Политбюро! Некоторые говорили: это Хрущев, черт лысый, все выдумал, чтобы свой авторитет поднять, на Сталина валит, а сам перед ним гопака танцевал. А потом стали люди возвращаться из лагерей, я с ними общалась. Удивительно — на Сталина гнева у многих не было, оправдывали его, винили окружение. Узнав всю кухню интриг, подсиживаний, злодеяний, мы понимали: да, это был культ личности, Сталин был коварный, злой, с особым умом и характером, ни к какому коммунизму он не шел. Молчать об этом было нельзя. Но старая гвардия считала: в массы с таким письмом выходить не стоило. Это как передвинуть стену и не объяснить для чего. Я тоже думаю: надо было это иначе делать и гораздо позже, а тогда — просто исправлять, что натворили, последствия устранять. И потом, если уж культ развенчивать, то навсегда, а тут новый культ появился, да еще какой — толстый, лысый и неумный.

Фото: Сергей Балай, TUT.BY

После Сталина, вторым злом, я считаю, в стране был формализм. Он нас заедал просто. Вот принимают на Политбюро повестку учительской конференции под грифом «секретно». А завтра в газетах публикуют. От кого секреты? Что, районы не могут сами решить, о чем конференция? Прошел съезд про сельское хозяйство — все партийные организации в школах должны это обсуждать. Сидели деды старые в Москве, создавали видимость своей полезности, рождали директивы. Формализм позволял им оставаться у власти. Идут совещания, шумят, статьи печатают, а смысла нет. Отчеты пишут, посылают их выше, в Москву, целый отдел в ЦК принимает их. Нигде отчеты не читают, цифры в них не сходятся. Но все уверены, что делают важную работу! Формализм страну загубил.

Мне кажется, большевики зря закрывали церкви, отнимали у людей чувство общности. Часто думаю: какие люди должны быть во главе этой махины — государства, чтобы оно процветало и народ не был разобщен. Ведь через нас с огнем и мечом столько шли, мы земля особая. Будь Машеров с нами, может, судьба Беларуси иначе бы пошла. И Союз можно было сохранить, если бы к власти пришли молодые умные стратеги, профессионалы. Старые кадры экономику и так уже довели до ручки. Ельцин из того же гнезда: рвался к власти, а не о стране думал. И пока он и Горбачев грызлись, пришли карьеристы, хапуги.

Фото: Сергей Балай, TUT.BY

В молодости у меня был один лозунг — лбом вперед, к коммунизму. Потом я поняла, что это утопия, околпачивание неграмотных. Вот девиз социализма меня устраивает: от каждого по способностям, каждому по труду. Как поработал, так и поел, не сиди на шее. Стар стал — обеспечат. А коммунизма никакая экономика не выдержит: от каждого по способностям, каждому — по потребностям. Людям объясняли: все станут сознательные, лишнего не захотят, прямо как праведники — есть у тебя два одеяния, одно отдай нищему. Возьму одно платье и буду его до дыр носить, потом приду за новым. Абсурд! А люди верили. Пропаганда — великое дело.

Сейчас: во что верить

Для многих сейчас война — как для меня восстание Спартака. Но я считаю, что о ней нельзя забывать. Вот нацепит парень фашистский значок, прочтет «Майн Кампф». А что он там поймет своими интернетными мозгами? Скажет: Германия рванула в экономике, Гитлер молодец. Но какой ценой? Чтобы это проанализировать, надо много знать, много читать.

Фото: Сергей Балай, TUT.BY

Для меня Беларусь была всё, а сейчас для молодых — одна из стран. Просто «будьте патриотами» не сработает, жизнь другая. Надо рассказывать о земельке своей. Если она плохая, так ты тоже виноват. Сделай что-нибудь! Откуда ты ждешь помощи — от царя, от кумиров? Это уже было. Меня приглашали на урок мира в школу. Мальчик спрашивает: тетя, а вы Гитлера видели? Нет. А из пушки стреляли? Нет, говорю, из автомата только. И такое лицо у него стало — чего ты, тетя, пришла? И я вот думаю: начни жизнь сначала, я бы, может, и не стала партийным работником, но из школы не ушла бы. Самое интересное — когда на глазах человек рождается. Сидит такой оторва, а с ним поговоришь, подскажешь что-то, подход поищешь — и вот перед тобой уже другой человек.

Сейчас я много размышляю, читаю. Целый пласт прошел мимо — культуры, религии, истории. Теперь читаю Библию, пытаюсь понять: Христос пришел спасти свой народ, от чего? Настроение у меня всегда хорошее — я оптимистка, даже сейчас. Ведь мы сами себе его делаем. Зачем нервничать из-за пустяков — отвлекись, найди что-то приятное. У нас в роду по папе все были юмористы. В деревне их звали Марквенами, от «Марк Твен». Соберутся вечно и хохочут. А жизнь была тяжелая, не до смеха. Вот и я живу без конфликтов. Я доверчивая — порой до глупости. Не раз попадалась на удочку аферистов: деньги отдавала, вещи, чужих людей в дом пускала. Теперь это дико — пустить человека переночевать. Раньше люди были гостеприимны — то ли нечего было прятать, то ли потому что пережили много. А теперь живут разобщенно. Я взяла бы из советской жизни общение — понимание, доброту, сочувствие, дружбу. Еще, пожалуй, систему образования — при всех недостатках она была хорошая, четко отработанная, по прекрасным учебникам. А плюс сегодня в том, что можно свободно посмотреть другие страны. И у активных, умных людей больше шансов — приложи усилия, руки, включи мозги и чего-то добьешься. Но появилось много Маниловых — любят хрустальные мосты строить, созерцать, о смысле жизни рассуждать и не делать ничего. А раньше система таких не терпела: не работаешь — тунеядец, а долго не будешь работать — из Минска вывезут. Нам некогда было думать о смысле жизни — она была насыщенная, бурная. Время было такое.

Фото: Сергей Балай, TUT.BY

-10%
-15%
-10%
-10%
-50%
-30%
-20%
-10%
-5%