/

«Школа» — один из самых любимых советских символов. Не случайно было так популярно выражение «школа жизни». К чему только оно ни прилагалось — от армии до целины, от БАМа до тюрьмы… Если весь советский опыт представить в виде многотомного романа, то это будет «роман воспитания»: из нас пытались вылепить нового, идеального, никогда не существовавшего в истории человека.

Юлия Чернявская, культуролог и литератор

Как завещал великий Ленин…

Сначала считалось, что выковать такое совершенство старорежимным родителям не под силу. Ребенок должен воспитываться не в семье, обремененной невежеством или, чего доброго, буржуазными предрассудками, а в советском коллективе, управляемом прогрессивными педагогами. В 20-е партийная деятельница Лилина призывала: «Мы должны изъять детей из-под грубого влияния семьи. Мы должны их взять на учет, скажем прямо — национализировать. С первых же дней их жизни они будут находиться под благотворным влиянием коммунистических детских садов и школ. Заставить мать отдать нам, советскому государству, ребенка — вот практическая наша задача».

Дети 1920-х годов. Фото: savok.name
Дети 1920-х годов. Фото: savok.name

Государство попыталось взять на себя непосильную задачу — и очень скоро поняло, что она непосильна. В итоге детей предоставили матерям — пусть недостаточно идеологически правильным, зато своим. Однако представление, что учебный коллектив воспитает детей лучше, чем родитель, витало в воздухе еще долгие годы. Тем более родитель с утра до ночи был вынужден трудиться на благо народного хозяйства. А в яслях и садиках были эрзац-мамы (воспитательницы), эрзац-бабушки (нянечки) и общий, пусть уже умерший, но благожелательный дедушка в кепке, чей портрет щурился со стены.

Фото из личного архиваВспоминает Кира Полевая:

— Мне вытаскивали из пальца занозу, я плачу, а мама меня стыдит-уговаривает: «А если бы был жив дедушка Ленин…»

Праздник в детском саду. 1970-е годы. Фото: visualhistory.livejournal.com
Праздник в детском саду. 1970-е годы. Фото: visualhistory.livejournal.com

Впрочем, через ясли и садики прошли не все, зато советская школа — это был «праздник, который всегда с тобой» (как говорил Хэмингуэй, впрочем, без иронии и совсем по другому поводу). В каком-то смысле весь СССР был большой школой для детей и взрослых, воспитывающей нас всю жизнь.

Сразу же после революции появился знаменитый ленинский декрет «О ликвидации безграмотности среди населения РСФСР», гласивший: «Уклоняющиеся от установленных настоящим декретом повинностей… привлекаются к уголовной ответственности».

Занятиях по ликвидации безграмотности. Фото: masterok.livejournal.com
Занятия по ликвидации безграмотности. Фото: masterok.livejournal.com

Власть посадила за парту взрослых людей и, как суровый отец, следила за тем, чтобы они приобретали нужные знания. Что уж говорить о «детях детей»? «Учиться, учиться и учиться, как завещал великий Ленин» — мы помнили эту фразу назубок. Тем не менее, «ликвидировав» безграмотность, попутно ликвидировали и грамотность: культура начала снижаться до массового социалистического потребителя. Не случайно «ять» был вычеркнут из алфавита: это была одна из лакмусовых бумажек образованности. Сколько их потом было вышвырнуто за ненадобностью! Больше всего не повезло языкам — древним и современным. Зато все научились писать слово «Ленин».

Помните, в «Сорок первом» Лавренева девушка Марютка пишет стихи:

Ленин герой наш пролетарский,
Поставим статуй твой на площаде.
Ты низвергнул дворец тот царский
И стал ногою на труде.

Кстати, поэт Михаил Дудин утверждал, что первое слово, прочитанное советским ребенком, было «Ленин». Это преувеличение: первое слово было все же «мама», которая из года в год мыла все ту же раму. Но Ленина требовалось любить не меньше, и я не поняла удивления моей собственной мамы, когда в первом классе спросила ее: а кого ты больше любишь — меня или Ленина? Мне-то, семилетней, вопрос представлялся вполне резонным.

Фото из личного архиваВспоминает Надежда Белохвостик:

— Я была совершенно советским ребенком. Однажды лет в семь устыдила старшую сестру за проступок, который показался мне недопустимым, фразой: «А маленький Ленин так никогда бы не сделал!»

Впрочем, с годами почитание главного идола советской эпохи постепенно таяло — и вне школы, и даже внутри.

Фото из личного архиваВспоминает Дмитрий Растаев.

— В школьном коридоре, как и во всех школах, у нас стоял бюст Ленина на постаменте, так вот, однажды, прогуливая урок, я снял его и спрятал за постамент. Причем не просто спрятал, а с наклончиком — так, чтобы он выглядывал из-за него с хитрым прищуром. Школа тогда обхохоталась. Но учителя со мной сделать ничего не могли: я не пил, не курил, не дрался, не матерился и — самое главное — хорошо при этом учился!

Фото: 20th.su
Фото: 20th.su

Как менялась советская школа

В двадцатые годы в Стране Советов учиться было интересно. Людей окрыляла надежда, и еще какая: «Мы наш, мы новый мир построим». Именно поэтому революцию поначалу приняли многие творческие люди — от великих поэтов до бунтарей-новаторов, от художников до знаменитых педагогов. В те годы с треском рушатся сословные, возрастные и прочие перегородки: обучением управляет «школьный коллектив», куда входят не только учителя, но и ученики. Никакой классики — экзаменов, заданий на дом, полное отсутствие дидактики и учебных планов. Свобода в выборе тем уроков. Игровая форма обучения. Диспуты и дебаты, театрализованные представления. Помните суд над Евгением Онегиным в «Двух капитанах»?

«Для главной роли был приглашен сам Гришка Фабер, который вот уже год, как учился в театральном училище, но по старой памяти иногда еще заходил взглянуть на наши премьеры. В парике, в синем фраке, в туфлях с бантами, в чулках до колен преступник сидел на скамье подсудимых и небрежно чистил ногти сломанным карандашом. Иногда он надменно и в то же время как-то туманно посматривал на публику, на членов суда…

— Признаете ли вы себя виновным? — спросил я Гришку.
— В чем?
— В убийстве под видом дуэли, — прошептали режиссеры.
— В убийстве под видом дуэли, — сказал я и добавил, заглянув в обвинительное заключение: — Поэта Владимира Ленского, восемнадцати лет.
— Никогда! — надменно отвечал Гришка. — Надо различать, что дуэль — не убийство.
— В таком случае приступим к допросу свидетелей, — объявил я. — Гражданка Ларина, что вы можете показать по этому делу?"

Зато можно не сомневаться, что «Евгения Онегина» после такого суда прочитают все.

Иллюстрация И.Е. Репина к "Евгению Онегину"
Иллюстрация И. Е. Репина к «Евгению Онегину».

Это смешно, но и серьезно: литературных героев и писателей тоже пытались встроить в новую жизнь — с разным, впрочем, успехом. И начиналось это с детства. Так будет и дальше — на протяжении всей истории СССР. Вот что писал Корней Чуковский в книге «От двух до пяти», цитируя дневник писательницы Ф. Вигдоровой: «Она решала со своей дочерью Галей кроссворд, и им встретилась такая строка: «Известный советский поэт».

Галя сказала:
— Некрасов.
— Какой же он советский! — возразила писательница.
— А разве он не советский? Ведь он же хороший".

Галя была уже школьницей: и «советский» для нее было синонимом слова «хороший».

Впрочем, школьное образование в 1920-х ориентировалось далеко не только на советские педагогические теории, а и на зарубежный опыт — например, на идеи американского философа-прагматиста Дж. Дьюи: с 1918 по 1925 годы в Советской России было осуществлено целых четырнадцать изданий его работ. Школа неустанно экспериментировала. Да и весь СССР тогда был такой школой. Но веселой вольнице скоро был положен конец.

Лесная школа в Сокольниках. Фото: www.mosjour.ru
Лесная школа в Сокольниках. Фото: www.mosjour.ru

В 30-е годы сталинский СССР стал копировать свергнутую им царскую империю. Недавние эксперименты клеймились как троцкистские, либерального наркома просвещения Луначарского сменил главный «политрук» Андрей Бубнов. Обучение постепенно возвращалось к прежнему, казалось бы, беспощадно изгнанному образцу царского образования. По видимости, да и по задачам советская школа стала упрощенным гибридом гимназии и ремесленного училища, соответствующим нуждам империи. Плюс идеология, минус религия и, конечно же, языки — «древние» и «новые». Зачем строителю нового замшелая древность? Зачем ему знание языков: ведь совсем скоро грянет мировая революция — и все заговорят по-русски? А пока достаточно знания простейших слов и нескольких конструкций.

Да будь я хоть негром преклонных годов,
И то б, без унынья и лени,
Я русский бы выучил только за то,
Что им разговаривал Ленин!
Маяковский

Превыше всего в школе 30-х годов ценятся дисциплина, послушание, заучивание. Между школами ведется социалистическое соревнование: в какой лучше успеваемость — та и лучше. Оценки бессовестно натягивают, знания школьников мельчают. Так внутри школы накапливаются противоречия, хотя до поры до времени их еще не видно. Но начинается война, и тайное становится явным: оказалось, далеко не все умеют элементарно ориентироваться на местности, плохо разбираются в картах и в компасе, а кое-кто и считать не умеет толком. Это первый сигнал. Скоро последует и второй.

К концу войны возникает понимание: разрушенную страну должен кто-то восстанавливать, и эти «кто-то», конечно, молодежь, потому что процесс займет годы и годы. А кому это под силу? Ведь многие дети во время войны учатся в школах лишь номинально: они работают на заводах, стоят в очередях, отоваривают карточки, т.е. берут на себя те функции, которые прежде делились между взрослыми членами семьи. Оккупация, эвакуация, бомбежки, блокада — о каком последовательном образовании может идти речь?

А страна, лежащая в руинах, все острее нуждается в специалистах — инженерах, архитекторах, врачах, ученых да и просто квалифицированных рабочих. И потому сразу после войны делается рывок, который никак не отразился на внешней стороне школы, но многое изменил изнутри. Нарком просвещения Потемкин отменяет социалистическое соревнование, а значит, приписки, завышенные оценки и т.д. Начинается кампания против «формализма» — в частности, против зазубривания. Можно представить себе, сколько педагогов в те годы пострадало от ярлыка «формализм» (известно, как действовали любые кампании в те времена), но часть пытается меньше «давить» на заучивание, а больше — на глубину. Вряд ли это нравилось «вождю народов»: у него просто не было выхода.

Дальше — больше. С началом «гонки вооружений» стране понадобились математики, физики, химики, биологи. Выдающиеся ученые — Н. Семенов, П. Капица, А. Сахаров, М. Лаврентьев, А. Колмогоров и многие другие приступили к созданию образовательных учреждений, в которых должна была выращиваться интеллектуальная элита страны. Было ясно: начинать это следовало со школы. Потихоньку открываются специализированные школы, сперва «языковые» (надо же уметь прочитать добытые разработки «врагов»), затем физико-математические. Мало-помалу образование становилось более глубоким — хотя бы в точных науках. Некоторые спецшколы были просто кузницами гениев и оплотом свободомыслия: например, известная во всем мире Московская физико-математическая школа. Постепенно такие школы появлялись по всему СССР.

Именно 1960-е — время пристального внимания к детству и взрослению: появляются замечательная литература и фильмы для подростков. В затхлые 1970-е они будут одной из немногих отдушин, но полностью исчезнут в свободолюбивые 1990-е годы. Почему-то все хорошее, что было в Советском Союзе, в горниле перестройки погибало первым: но, возможно, такова судьба всего хорошего? Ведь оно потому и хорошее, что не умеет удержаться посредством зубов и когтей…

Впрочем, и в шестидесятые все было вовсе не так лучезарно. Одновременно набирал силу и совершенно противоположный процесс: в 1958 году Верховный Совет СССР принял Закон «Об укреплении связи школы с жизнью и о дальнейшем развитии системы народного образования в СССР».

Дело в том, что Хрущев, считавший себя прагматиком, в глубине души был романтиком: чего стоит хотя бы эпопея с кукурузой? Или святая уверенность в том, что в 1980 году люди будут жить при коммунизме… В истории школьной жизни гремучая смесь прагматизма и романтизма сыграла свою роль. Советский лидер решил максимально сблизить школу и производство: между средним и высшим образованием была возведена стена — два года производственного стажа. Вероятно, человек будущего представлялся Хрущеву универсальным гибридом землероба и космонавта: землю попашет, попишет стихи, как завещал некогда все тот же Маяковский…

Сказано — сделано. Теперь школьники учились гораздо меньше: школы привязали к предприятиям, а те, в свою очередь, использовали бесплатный труд на всю катушку. Дети трудились на самых неквалифицированных работах: погрузка, уборка, упаковка. Хуже всего пришлось деревенским: их нагружали совсем уж бесконтрольно. Разумеется, на картинках из советских журналов это выглядело гораздо более привлекательно.

Фото: www.liveinternet.ru
Фото: www.liveinternet.ru

Поскольку освоить программу, отдавая треть учебного времени народному хозяйству, подростки были не в состоянии, был увеличен срок обучения: десятилетка превратилась в одиннадцатилетку, но и это мало чему помогло. Хрущевская школьная реформа достигла лишь одного результата: у школьников пропала мотивация учиться. Два года в юном возрасте — это очень много. Стоит ли обременять себя знаниями, если поступление в институт реально лишь для 10% выпускников?

Реформу свернули, но ощутимый вред она уже успела нанести. К семидесятым годам, когда СССР очередной раз вернулся к идее империи, школа вновь обрела образ торжественной, хоть и смешноватой гимназической пышности, причудливо сочетающейся с нуждами идеологического воспитания.

Фото из личного архиваВспоминает Виктор Мирончик:

— У меня в школе 76, в которой я учился до 6-го класса, в холле был смешной Музей революции. Саму революцию школа не застала (была построена в 1961 г., о чем свидетельствовали цифры у входа, по которым мы ходили). Но музей был. В нем была полуметровая Аврора, выпиленная старшеклассниками. Но больше всего поражала небольшая модель Разлива, со скирдочкой сена и ленинским шалашиком, в который, по идее, полагалось вставлять фигурки Ильича и Зиновьева, но их не было.

Впрочем, о присутствии Зиновьева в Разливе советские школьники и не догадывались: о том, что он был вместе с Лениным, они узнали лишь во время перестройки.

Словом, после всех коловращений советская школа так и осталась на распутье: она застряла в промежутке между претензией на энциклопедические знания — и поездками выходного дня «на картошку»; между элитарным и массовым образованием; между учителями-новаторами (В. Сухомлинский, В. Шаталов, Ш. Амонашвили и др.) и учителями-диктаторами; между просвещением и дисциплиной; между семьей и казармой. Именно такой застало ее мое поколение.

Такой она и оставалась вплоть до развала страны. В популярной песенке пели «Школьные годы чудесные». Нередко нам казалось, что это про чьи-то другие школьные годы…

Между семьей и казармой

Вспоминает Виктор Мирончик:

— У нас был директор, пришедший в математическую школу то ли из колонии, то ли из школы для трудновоспитуемых, так что директор был соответствующий предыдущим занятиям. Но его боялись даже хулиганы. Мог и по морде дать.

У нас таким был завуч. Впрочем, если тебе повезло со школой (например, если она была «специальной» или просто традиционно хорошей, старой школой с репутацией), казармы и показухи в ней было поменьше. Но была она обязательно. А куда денешься?

Фото из личного архиваТам же вспоминает Наталья Свиридо:

— Помню ежегодные военно-спортивные игры «Зарница», муштру в спортзале — бесконечные марширования с речовками, под песни «У солдата выходной…» и др. Потом в классе разбирание и собирание винтовки на время, перевязки раненых, теоретические опросы по гражданской обороне. А еще помню бесконечные сочинения на патриотические темы и политинформации после шести уроков, когда жутко хотелось есть. Помню регулярные принуждения ходить на демонстрацию 7 ноября и 1 мая. В любую погоду пройти перед трибунами дети колонны должны были без теплой одежды, изображая либо счастливых спортсменов, либо самоотверженных пионеров. Помню практики летние, когда надо было рано утром вставать и идти работать — полоть километровые гряды с овощами и цветами (это, стало быть, трудовое воспитание). Практика длилась месяц.

Советские дети в праздничной форме. Фото: humus.livejournal.com
Советские дети в праздничной форме. Фото: humus.livejournal.com

Как всегда и всюду, школа зависела от людей, которые встречались ребенку. Если тебе везло с первой учительницей — считай, полдела уже сделано. И хотя потом приходили другие — и не обязательно хорошие — учителя, в копилку добрых воспоминаний вкладывались и школьные.

Фото из личного архиваВот воспоминание от Ирины Шатыренок:

— Начальная школа, ощущения какой-то домашности, тепла, любви, учительница на уроках строгая, после — зовет к себе чай пить, угощает конфетами. В 3-м классе по средам с утра она уходила с кошелкой на рынок за продуктами, оставляла меня с классом, я сидела за ее столом, проверяла тетрадки или что-то читала вслух, в классе было относительно тихо. Запомнилось, как она рассказывала о военной эвакуации в Ашхабад, как ученики писали на разлинеенных газетах, нам упрек — у нас тетрадки в линейку и клеточку, а мы мнем чудесные тетрадки, ставим кляксы, не пользуемся промокашками, не ценим труд рабочих бумажной промышленности! Домашность исчезла в старших классах, мы долго еще бегали к Нине Демьяновне, ябедничали ей на чужих учителей, возились с младшими учениками.

Фото из личного архиваБывал и менее удачный опыт: вот что вспоминает Ольга Супоницкая-Сытько:

— Помню, что «первая учительница моя» легко лупила линейкой того, кто был невнимателен на уроке. Попадало по рукам и по головам. А еще она дергала меня очень больно за косы. Хотя я была заучка и примерная девочка.

Плакат Нины Ватолиной "Добро пожаловать" (1956 год). Фото: propagandahistory.ru
Плакат Нины Ватолиной «Добро пожаловать» (1956 год). Фото: propagandahistory.ru

И добро, и зло шло из одного источника: дети считались общественным достоянием и, соответственно, наказывать их или ласкать было личным выбором каждого учителя — чего церемониться, все свои. Жаловаться на учителя ни детям, ни родителям и не приходило в голову: учитель был Сила, Власть — добрая или злая, уж как повезет. Мне повезло. До сих пор помню имя моей первой учительницы в минской школе № 2 — Любовь Николаевна Скурко. Она распоряжалась классом, как добрая царица из сказки — своим царством. Тогда в учителях еще светилась гордость за свою профессию… Не во всех, конечно, но во многих.

Так что в школе, как и в жизни, все очень зависело от людей. Однако были вещи, которые не могли преодолеть даже очень хорошие учителя. Их можно объединить одним многозначным словом — «режим».

Режим обучения

В чем заключался режим, общий для всех советских школ? Учебные планы и учебники, единые для всей страны, утверждались ЦК КПСС. Уже с 1930-х годов возродилась забытая в предыдущие годы субординация. От существовавшего в 1920-е годы школьного самоуправления осталась видимость — председатель пионерской дружины, председатели совета отряда, звеньевые… и так вплоть до «октябрят — дружных ребят», у которых тоже были свои ячейки — «звездочки». В «звездочке» были начальники — командиры, им подчинялись цветовод, санитар, библиотекарь и физкультурник. Каждый был при должности. И в начальных классах дети это ценили: ведь ребенок не только новатор, но и консерватор. Он ценит устойчивый, правильный круговорот вещей, словом, режим. Советский ребенок ценил режим в обоих смыслах этого слова. Когда он этот режим разлюбливал, он переставал быть ребенком. Разочаровавшись в идолах, человек неизбежно взрослел.

Фото из личного архиваВспоминает Кристина Витушка:

— Я была выдатніца-алімпіядніца, адпаведна аўтаматам — камандзірам «зорачкі», класа, звяна, атрада, а потым і дружыны. Нас так накачвалі ідэалогіяй, што мы былі апантаныя: у цемры з ліхтарыкамі ў мароз ішлі да аднакласніка, які прапусціў пазакласныя чытанні пра лёс Гайдара, каб спытаць у яго бацькоў пра прычыну.

Фото: retropost.ru
Фото: retropost.ru

Однако идеология была лишь красочной одеждой, напяленной на причудливый гибрид гимназии, реального училища и армейского взвода. И самым явным компонентом в 1970-е годы все же был гимназический, пусть и изрядно облегченный. Да, иностранный язык мы учили только с пятого класса, налегая по преимуществу на грамматику; да, Закон Божий заменили атрибуты новой религии — политинформации, ленинские уроки и ленинские зачеты. Зато в избытке было другое — то же, что было недугом Российской империи: аксиомы, зубрежка и заклинания, хоть и в духе новых реалий.

«Мама мыла раму. Мы не рабы. Ленин живее всех живых. У дороги чибис. Партия — наш рулевой». Теоремы имели право на существование только в геометрии.

Тетрадь белорусской школьницы. Фото предоставлены Людмилой Горда Тетрадь белорусской школьницы. Фото предоставлены Людмилой Горда Тетрадь белорусской школьницы. Фото предоставлены Людмилой Горда

Тетрадь белорусской школьницы. Фото предоставлены Людмилой Горда

Фото из личного архиваВспоминает Наталья Фурсова:

— А кто-нибудь помнит, как мы давали себе обещание в начале года, «ленинский план» или как это называлось? Писали в тетрадку, сколько книжек прочтем, сколько макулатуры сдадим, в каких делах будем участвовать, помощь ветеранам, посещение кинолектория, трудовой десант, сколько бессмертных произведений В. И. Ленина и Карла Маркса законспектируем. А потом в конце года отчитывались на комсомольском собрании класса по этим тетрадкам: сделал — не сделал, выполнил — перевыполнил…

Школьная форма как атрибут «советской гимназии»

Самый явный атрибут гимназии в советской школе — форма. Особенно это касалось девчачьих платьиц и передников, кружевных воротничков и манжет, которые полагалось стирать, крахмалить, гладить и пришивать.

Гимназическая форма в дореволюционной России. Фото: kidshopsmile.com
Гимназическая форма в дореволюционной России. Фото: kidshopsmile.com
Советская школьная форма в 1948 году. Фото: back-in-ussr.com
Советская школьная форма в 1948 году. Фото: back-in-ussr.com

В разных республиках Союза этот атрибут слегка разнился. В Литве, например, были плиссированные платьица и воздушные нейлоновые передники.

Фото из личного архиваВспоминает Эмилия Пранскуте:

— Школьная форма в литовских школах была такая. У девочек была обязательна плиссированная юбка в школьном платье, чтобы платье постирать, всю плиссировку было необходимо застрочить, иначе разойдется. У нас запрещали надевать кофты, когда холодно. И на школьные дискотеки вход только в форме, завуч стояла у входа и заглядывала под пальто, блюла дресс-код. В литовских школах не было белых фартуков у девочек, поэтому в праздники девочек из русских школ было заметно за версту… Мы называли их поварихами.

Совершенно бессмысленный школьный передник — один из символов косности школьной жизни. Изначально функция фартука состояла в том, чтобы предохранить платье от чернил. Ведь в первых классах мы, рожденные в 1960-е, как наши отцы и деды, писали пером-«вставочкой», макая его в чернильницу-непроливашку (в перемены уборщицы доливали туда фиолетовых чернил из чайников). А ведь к тому времени уже существовали авторучки. Потом несколько лет писали авторучками, хотя взрослые давно сменили их на шариковые. Сперва считалось, что почерк портят авторучки, потом — что шариковые ручки. СССР был страной каллиграфии, как и древний Китай… Никто даже не догадывался, что наступит время, и наш почерк станет никому не нужен. Пока мы писали вставочками, передник и впрямь мог пригодиться. Но угроза исчезла — а передники остались: «Форма есть форма». Роль «формы» — роль послушания, верности «формату», данному свыше… Формату гимназическому и самую малость армейскому.

Не случайно первым, что исчезло из школы в перестройку, была школьная форма.

Вспоминает Кристина Витушка:

— Мы на ўроку малявання напісалі кучу плакатаў «Не школьнай форме!» і абвешалі ўсю школу. Ініцыявалі разгляд пытання на сходзе самакіравання — большасць галасоў прыняла нашую пазіцыю. Заадно адмянілі дзённікі для вучняў 4−10 класаў… кантроль бягучых адзнак бацькамі ў дзённіку мы прызналі прыніжэннем нашай годнасці.

Повседневная школьная форма. Фото: back-in-ussr.com
Повседневная школьная форма. Фото: back-in-ussr.com

Впрочем, форма — лишь частный случай. Школа была «порталом» в советскую жизнь не только по внешним признакам, но и по внутреннему содержанию.

О том, как нас учили быть советскими — и что в нашей школе было от реального училища; о «проценте успеваемости» и как он подтачивал советское образование, а также о том, за что мы любили и не любили советскую школу — читайте в следующем выпуске «Советская Атлантида: живые голоса».

«Советская Атлантида: живые голоса» — проект, посвященный стране, которой больше нет на карте, Советскому Союзу, каким он был не в строках указов и не в первомайских демонстрациях, не в расстрельных списках и не в лозунгах — а в реальной жизни реальных людей. Вспомним ее — чтобы понять себя. В создании проекта могут принять участие все желающие: мы ждем ваши воспоминания, размышления — ваши живые голоса.

«Советская Атлантида». Все выпуски >>>

{banner_819}{banner_825}
-50%
-50%
-45%
-20%
-20%
-12%
-52%
-20%