/

95 лет назад, 12 сентября 1919 года, газета "Минский курьер" напечатала первую главу "ужасного романа о кровавых тайнах большевистских вождей". Полудокументальный газетный роман с продолжением… Ныне почти забытый тип бульварной литературы, создатели которой иногда заявляли откровенно, что не знают в деталях содержания последующих глав, ибо в ходе их написания открываются новые обстоятельства событий и характеристики прототипов.


 
Богата и многожанрова белорусская литература. От монументальной деревенской прозы - до психологического детектива и научной фантастики. От классического водевиля в стиле пейзан - до инвазивного хокку… Кажется, есть и было у нас все. В том числе хватало в двадцатые годы и белорусской антисоветской литературы - зеленодубской, бандитско-контрабандистской, нацдемовской и др. Впрочем, по части антисоветчины имелся в Беларуси исторический нюанс: такая ниша, как аутентичная "белогвардейская" проза, считалась незанятой. Мол, мы не Россия, и некому у нас было написать роман по типу "Ненависти" Петра Краснова.
 
Ну так вот же открытие из Национального архива Республики Беларусь (б. спецхрана б. партархива): оказывается, даже такая бяка, как белогвардейский роман "вылупилась" в соответствующую эпоху в Минске. Ура, товарищи! Возгордимся широтой спектра отечественной литературы…
 
Для начала следует пояснить, что такое газета "Минский курьер".
 

Статья Владимира Конона в пятом томе Энцыклапедыі гісторыі Беларусі начинается так:

 
В силу специфики жанра энциклопедической статьи ученый не мог написать, что "Минский курьер" был создан по-мародерски на костях (точнее - на захваченной полиграфическо-издательской базе) большевистской "Звезды".
 
 
Но мы знаем, что сделал это бывший технический руководитель тогдашнего "дома друку". Александр Иосифович Гзовский (1888–1938) - журналист, литератор, издатель - был в мире провинциальной прессы Российской империи такой плодовитый мастер-универсал. Фигура эта заслуживает отдельного литературоведческого исследования, а здесь очертим ее вкратце.
 
Происхождением небогатый белорусский шляхтич, дворянин, как подчеркивал он сам, "из шестой родословной книги". Литературный псевдоним Гзовского выводится из названия старого белорусского герба "Юноша" (ударение на втором слоге).
 
Герб "Юноша". Архив Минского дворянского депутатского собрания - НАРБ

Родился в имении Борхово Гомельского уезда, учился в Смоленской гимназии. Рано попробовал себя в беллетристике, печатаясь в провинциальных газетах, в сборниках пьес для любительских театров. Настоящим профессионалом Александр Гзовский стал в журналистике - волк провинциальной газетчины. Петербургская эстетка Зинаида Гиппиус, рассказывая о своем пребывании в Минске в 1920 году, упомянула "захолустного хама", который ломился к ней за интервью…
 
Жесткий практик, Гзовский прошел дореволюционную газетную Россию от Варшавы до Ташкента и умел делать все. Мог в три дня на новом месте организовать выпуск крупноформатной ежедневной газеты. Мог в десять минут написать фельетон, в полчаса - основополагающую передовую статью на любую тему, а за неделю - соорудить авантюрный роман.
 
К белорусским большевикам, которые в газетной технологии были слабы, Гзовский пошел на службу еще в Смоленске. Сделал это, как сообщал со скорбным кокетством, исключительно ради куска хлеба. Себя в романе Гзовский вывел в образе благородно-несчастного журналиста Бориса Петровского, "особенная пикантность положения которого заключалась в том, что у него было весьма контрреволюционное прошлое по прежней деятельности на окраинах России, которое в любой момент могло быть разоблачено". Знал он всех и вся, вхож был в Минске всюду, присутствовал на интимных вечеринках белорусско-советской верхушки и потому владел многими секретами.
 
Известно точно, что на этом снимке из журнала "Заря Запада" присутствует Гзовский. Но кто именно из "великолепной семерки"?..
 
Скажем с грубой откровенностью, что Гзовский держал свечку, когда в Смоленске зачинали БССР - вынужденную альтернативу Белорусской Народной Республике. Прибыл он в Минск большевистским правительственным эшелоном 5 января 1919 года и развернулся тут во всю мощь своего редакторского и издательского таланта. Об авторитете Гзовского и степени доверия к нему большевиков свидетельствует деловая документация, связанная с его поездками в Москву с крупными суммами денег на покупку бумаги и полиграфического оборудования.
 
Фрагмент служебной записки Гзовского на имя Кнорина об отпуске денег на типографию. НАРБ
 
Но когда летом 1919 года большевики оставили Минск, то Гзовский показал им вдогонку кукиш и в немедленно открытой на базе "Звезды" собственной газете "Минский курьер" начал печатать разоблачительный роман с продолжением. Жанр требовал соблюдения беллетристических условностей, и поэтому представителей советской верхушки автор вывел под псевдонимами. Но поскольку минский читатель должен был сразу узнавать памятные фигуры, то псевдонимы сделаны намеренно прозрачными: Мясникьянц - А.Ф. Мясников, Норинг - В.Г. Кнорин, Маркин - В.И. Яркин и т. д.
 
Главный вопрос: можно ли верить Гзовскому как фиксатору событий?
 
Будем исходить из следующих обстоятельств. Главы романа появлялись осенью 1919 года с расчетом на то, что минские читатели сопоставят их содержание с памятными событиями последних месяцев. Например, "товарищеская" казнь одного из реальных героев большевика Найденкова произошла всего за три месяца до начала публикации литературного произведения.
 
Читали роман в обоих лагерях (польско-советский фронт стоял за недальней рекой Березиной), и свежий номер газеты "Минский курьер" разведка красных добывала в тот же день. Большевистские пропагандисты понимали: если они начнут печатную полемику с очернителем Гзовским, то это станет замечательным ему подарком. Тот немедленно вывалит новые груды компромата о советских вождях, что накопил про запас. Поэтому было принято решение роман не комментировать вовсе. Что успешно исполняли вплоть до наших дней.
 
По причине своей безыскусности политическая проза Александра Гзовского может быть сравнима с… поэзией Ивана Баркова. Литературоведы указывали: "Соль творчества Баркова заключается единственно в том, что всякая вещь называется своим именем. Характерно, что в стихах его, лишенных фантазийной изысканности, нет того патологического элемента, который составляет сущность произведений знаменитого Маркиза де Сада. В Европе есть порнографы в десять раз более безнравственнее и вреднее".
 
В известном смысле уподобляясь Баркову, бытописатель и фельетонист Гзовский вываливал на читателя политизированную похабщину, но в силу ограниченности собственной творческой натуры не использовал тонкие подлоги.
 
То, чего в революционной истории Беларуси не было и быть не могло, Гзовский просто не сумел бы вывести на бумаге. Да, безусловно, Гзовский тенденциозен в художественно-образной трактовке своих героев. Он ярый антисоветчик, чем и бравирует. Но на изощренную фальсификацию этот бытописатель и хроникер, как  думается, не был способен.
 
Насколько правдоподобна ключевая адюльтерная схема романа? То, что Гзовский был, во-первых, хроникером, а беллетристом - лишь в-десятых, видно после анализа техники его письма. Воочию представляется, как он, измученный редакционной текучкой, поздно вечером спускался в типографию и, встав за спиной наборщика, мучительно размышлял, чего бы еще такого наворотить в очередной главе романа, которая утром должна попасть к читателю.
 
Диктовал, конечно, прямо "в свинец" - с чернового листа. А когда рукописные наброски заканчивались, то начинал потрошить собственную память. Живописал якобы условно-литературную Елену Петровну - жену условно-литературного Мясникьянца, но перед глазами держал реальных людей и, увлекаясь, элементарно забывал законы жанра: бессознательно вставлял в текст подлинные имена - вместо изначально придуманных прозрачных псевдонимов. Вот идет у него в тексте романа так: Елена Петровна, Елена Петровна, Елена… а потом вдруг - хлоп! - выскочила опечаткой "Ксения Петровна". Потом снова - Елена, Елена, а через страницу она же - Ксения. Нелегко расстаться с людьми, которых знал очень близко…
 
Интрига в стане большевистских вождей и последовавший жестокий конфликт схематично выглядят так.
 
Александр Мясникьянц, еще будучи в России, увел супругу штабс-капитана старой армии Прасолова, который находился в германском плену. "Пышная брюнетка Елена Петровна" стала гражданской женой Мясникьянца. В Смоленске, а затем в Минске "первая красная дама" вела великосветскую жизнь, окружала себя поклонниками. Гзовский, который был вхож в дом реального Мясникова, так незатейливо живописал скандалы на почве ревности:
 
- Дура! - закричал Мясникьянц.
- Хам! - уверенно ответила Елена Петровна, встала и вышла из кабинета, сильно хлопнув дверью.
 Вскружила голову Елена Петровна и члену советского правительства Найденковскому (Найденкову), бывшему фронтовому офицеру-саперу, у которого в Смоленске оставалась собственная семья.
 
Мясникьянц перед убытием весной 1919 года из Минска на новую должность в Москву решает расправиться с Найденковским (глава "Обычай кровавой мести"). Делает он это руками Далмановича (Калмановича), которого шантажирует вскрытыми аферами с минскими банкирами: "Весь ваш образ жизни мне хорошо известен. Знаю даже, что вы вчера купили своей законной жене (кажется, венчались в синагоге?) колье в тридцать пять тысяч, а две недели тому назад порадовали ее кулоном в пятнадцать тысяч".
 
Далмановичу вручаются компрометирующие материалы о Найденковском и дается приказ занять место обвинителя в революционном трибунале…
 
Роман, как принято в белогвардейской прозе, начинался с Москвы златоглавой, где уж не слышно перезвона колоколов и аромата пирогов. Далее героев можно было отправить в Смоленск, Быхов, Минск, однако в самом первом предложении требовалось слово "Москва", дабы его выхватил взглядом парижский читатель и купил книжку.
 
Итак, предлагаем вниманию читателей TUT.BY начало романа и его финальную главу. В интернете эти тексты публикуются впервые.
 
Глава I. "Буржуазные" журналисты
 
Борис Николаевич Петровский не узнавал старой, милой Москвы. Ему временами казалось, что все эти грязные улицы с валяющимися на них трупами лошадей, длинные хвосты очередей, в которых стоят озлобленные, голодные люди, интеллигентные продавцы и продавщицы газет, папирос и маленьких, скверных, но дорогих пирожков, красные надписи, красные тряпки, красные флаги и люди во френчах и в высоких сапогах, — что все это вместе взятое — не картина сегодняшней Москвы, а какой-то нелепый, трагикомический сон человека с не в меру развитой фантазией.
Борис Николаевич раньше возмущался, затем удивлялся, но после эти чувства в нем притупились, и он ходил по улицам некогда столь любимого им города, холодный, скучный, почти апатичный.
На Арбате он хотел сесть в трамвай, но это оказалось невозможным. Люди висели на подножках, сидели на буферах, а внутренность вагона представляла собой
какую-то сплошную человеческую массу. Там стояли, сидели, ругались, визжали и плакали.
Люди в московском трамвае. Фото из серии "Советская Россия на снимках зарубежных фотокорреспондентов"
Махнув рукою, Петровский поплелся по Арбату.
"За два дня совершенно износил подметки, а они теперь дороги. Ноги болят, извозчики недоступны, хлеба нет, обедал два раза и все равно голоден. Как здесь люди живут?!" — думал Петровский, шагая в сторону Смоленского рынка.
"Бывшие" распродают остатки имущества. Фото из серии "Советская Россия на снимках зарубежных фотокорреспондентов"
 
По тротуарам шлялись вооруженные люди, толкая прохожих и крепко ругаясь. Не со злобой, впрочем, а так... от доброго сердца.
"И какие все уголовные рожи, — пронеслось в голове у Петровского. — Чувствуют себя господами положения, правят Москвой... Сволочь!" <…>
— Значит, все белогвардействуете? — улыбаясь, спросил Василий Степанович.
— Да, по-старому, то есть, собственно, теперь не "белогвардействую", а работы ищу. Завтра думаю договор с "Россией" подписать, да в поездку отправиться.
— Разъездным корреспондентом?
— Да... На Украину, к гетману в гости. <…>
— Без Украины Великороссии не просуществовать... — как-то нерешительно проговорил Василий Степанович.
— Поеду на Украину, в Крым, на Дон. Дам серию художественных корреспонденций (вы знаете, что я их умею писать!), а затем возвращусь в Москву. "Утро" в секретари зовет... — ответил Петровский. <…>
— Куда теперь намереваетесь? Делопроизводителем в Совдеп? — спросил Петровский, пожимая руку Новинскому.
— Нет, на Дон, а то на Украину! — ответил Новинский и зашагал по тротуару.
— Все там будем, брат Аркадий! — сказал Бабин и, попрощавшись, вместе с Громыко и Бандуровской повернул на Поварскую.
Петровский и Снегов молча поплелись по Арбату.
Переночевав у Снегова, Петровский рано утром отправился на вокзал и, с большим трудом достав билет, покинул большевистскую Москву…
А вот события в Минске спустя год:
 
Глава X. Поляки идут
 
Польские войска все ближе и ближе подходили к городу, тесня во всех пунктах большевистские банды.
М-ские коммунисты, чувствуя свой скорый конец, зверели в полном смысле этого слова. Чрезвычайка работала без устали. Ежедневно расстреливали десятками, хватали на улицах всех более или менее подозрительных, арестовывали и высылали из города. Атмосфера была невыносимая.
Борис Николаевич по-старому работал в качестве выпускающего газет и с замиранием сердца следил за военными сводками, красноречиво говорящими об успехах польских войск.
Иногда вечерами к нему заходил Норинг. За стаканом чая завязывался разговор на политические темы. Петровский все время числился беспартийным, но, конечно, в присутствии Норинга он не мог хвастаться своей беспартийностью и поддерживал разговор в "красном стиле".
— Что, товарищ, каковы дела? Неужели придется оставить М-ск? — спрашивал обыкновенно Петровский.
— Может, и придется…
— Сумеем вовремя эвакуироваться?
— Да, конечно, но нам придется уехать в последнюю очередь, ибо "Звезду" надо издавать до последнего момента.
— Конечно, конечно… — соглашался Борис Николаевич, а сам обыкновенно думал: "Вот этого-то последнего момента я и ожидаю. Ты, голубчик, поедешь в одну сторону, а я — в другую. Пути наши разные…"
Ночью, лежа в кровати, слушая постоянный грохот эвакуационных автомобилей, частые выстрелы и пьяный шум "коммунистической" толпы, Борис Николаевич шептал:
— Ой, Господи, скорее бы, а то нервы не выдержат!
— Бодрись, Боренька, милый, — в ответ шептала ему осунувшаяся жена его Анна Михайловна. — Больше терпели, а теперь подходит уже конец страданиям.
— Да… Прямо не верится, что скоро, проснувшись, я смогу вздохнуть свободной грудью и сказать: "Нет большевиков!".
— А боя в городе не будет?
— Конечно, не будет. Сбегут, как крысы, предварительно набив себе карманы. Ты не можешь себе представить, какая идет кругом "эвакуационная" вакханалия! Далманович и инженер Доберман (ужасный прохвост!) миллионерами стали…
Утром этого же дня в номер Петровских зашел управляющий "Европы" — маленький добродушный еврейчик из беспартийных Зицерман и спросил Петровского:
— Вы не коммунист?
— Нет.
— Вам, товарищ, придется сегодня же покинуть "Европу", ибо ее займут коммунистические отряды.
— Ах, черт возьми, куда же ехать?!
— Подыщите комнатешку… Мне приказано всех некоммунистов выселить немедленно.
В городе не было свободных квартир, и положение Петровских было довольно затруднительное, но, случайно, их выручила молочница, доставлявшая им ежедневно молоко. Узнав от Анны Михайловны о предстоящей ночевке под открытым небом, молочница предложила ей:
— Переезжайте к нам на дачу: три версты от города, но у нас хорошо, зелено, приятно, а главное, — она понизила голос, — к полякам ближе.
— Идет!
Петровские переехали в тот же день. Ходить на службу было трудновато, но Борис Николаевич стоически переносил все неудобства. Однажды — это было в первых числах августа — придя в ночную редакцию, Петровский встретил там Норинга.
— Вам сообщу новость, — начал Норинг. — Вы офицер?
— Да.
— Придется вам отправиться на фронт. Мне очень жаль расставаться с вами, вы необходимый для газеты работник, но что же делать, если приказано все отсрочки аннулировать и командировать всех бывших офицеров на фронт.
У Петровского похолодели руки и ноги. "Все пропало", — мелькнуло в голове, но затем неожиданно сорвалось с уст:
— А вы командируйте меня на фронт в качестве военного корреспондента! В качестве такового я буду полезней, чем рядовой боец.
Норинг на минуту задумался.
— Ладно. Согласен. Идемте, мандат напишу.
У большевиков делалось все очень быстро, а потому спустя час Борис Николаевич имел уже мандат и прогонные деньги.
— Как вы отправитесь?
— На подводе. Ведь от моей дачи бой происходит в двенадцати верстах.
Забрав десятка три советских газет, Борис Николаевич зашагал домой.
— Зачем ты этой дряни столько принес? — спросила его Анна Михайловна, когда он пришел на дачу.
— А видишь ли, отныне я — большевистский военный корреспондент. Должен отправиться на фронт, но я ведь не сумасшедший и не поеду туда, где иногда так неосторожно стреляют. Слышишь, как бухает? Это — шестидюймовка. Ну вот, а я, сидя здесь, буду писать корреспонденции "с фронта". Это все-таки лучше Немировича-Данченко, который, сидя в Иркутске, описывал в свое время маньчжурские бои. Впрочем, описывать я буду несколько хуже, ибо он все-таки из головы врал, а я буду из газет врать. Видишь — "Воронежские Известия" описывают бой с казаками? Я возьму эту информацию, дам ей другое название, казаков переделаю в поляков, деревню "Н" — в деревню "Д", подпишу вымышленными инициалами и баста!
Анна Михайловна захохотала…
На другой день утром Борис Николаевич хотел сесть за работу, но вдруг дверь с шумом открылась, и в комнату ввалились вооруженные люди.
— В чем дело?
— Из Чека, с обыском.
Борис Николаевич предъявил свой мандат военного корреспондента, но это не помогло.
— Приказано обыскать всю дачу.
Обыскали, но ничего не нашли. Уходя, один из чекистов грубо заметил Петровскому:
— Коли вы военный корреспондент, так отправляйтесь на фронт, а не прохлаждайтесь на даче!
Про Немировича Петровский чекисту ничего не сказал и пообещал завтра выехать на фронт.
— А ведь, пожалуй, куда-либо придется поехать, а то это животное, чего доброго, Норингу наболтает, и он меня прикажет арестовать.
— Куда же ты поедешь?
— В ближайшую деревню. Кстати, масла и муки попытаюсь купить.
— Что же, поезжай, деньги есть, но смотри — не влопайся в грязную историю.
— Не беспокойся, не влопаюсь.
Борис Николаевич нашел крестьянина-дачевладельца и условился с ним относительно подводы. На следующий день уехали, провели целый день в деревне у родственника дачевладельца, а, переночевав, рано утром услыхали сильнейшую артиллерийскую канонаду. Оба поспешили восвояси. Анна Михайловна встретила своего мужа испуганная, бледная.
— Большевики отступают!
— Ну и прекрасно, слава Богу, нам только это и нужно. Складывай вещи и марш в подвал, а то может здесь разыграться бой, и нам тогда не поздоровится.
— А в подвале?
— Своды каменные, земельный настил — даже шестидюймовая не прошибет.
В доме все засуетились, ибо стрельба становилась все ближе и ближе. Отступали обозы, проезжали санитарные двуколки. Борис Николаевич начал надевать пиджачную пару.
— Чего ты наряжаешься?
— Не могу же я поляков в таком шарлатанском виде встречать!
Спустя полчаса все уже сидели в подвале. Всем ясно было, что польские войска сейчас займут город. Пробегали последние большевистские цепи… Скакали конные… Один из них на минуту остановился у дачи. Увидев одну соседскую девочку, высунувшуюся из избы, он спросил:
— У вас есть коммунисты?
— Ня ведаю. А што?
— Не выдавайте их! Скажите им, чтоб они рвали свои документы. Поляки уже на горе. Ну, счастливо оставаться! Не поминайте лихом…
Русский кавалерист-большевик пришпорил коня и ускакал. А с ним ускакала и русская государственность из этого края. В природе стало тихо-тихо, словно перед грозой. Но грозы и не было, ибо минут через пятнадцать открылась дверь подвала, просунулась головка девочки, которая громко закричала:
— Вылезайтя! У нас ужо легионы!
Польские кавалеристы
 
 Все вылезли. Мимо дачи стройными рядами шли прекрасные познанские войска. За ними ехала кавалерия.
— Мы сендзимы на коникув, выпендзимы большевикув! — пели солдаты.
Борис Николаевич заплакал. Анна Михайловна перекрестилась и тоже заплакала.
Это были слезы радости.
 Конечно, с художественной точки зрения "Александр Мясникьянц" стоит ниже антисоветских произведений Бунина, Гиппиус, Куприна, Булгакова, относящихся к тому же периоду истории. И тем не менее абсолютная ценность романа Гзовского заключается в том, что в белорусской литературе он занимает практически пустую нишу "белогвардейской" прозы. Произведение это представляет интерес как памятник эпохи, а читать его надо со специальным комментарием почти к каждой странице.
 
Продираясь сквозь опечатки и путаницу с художественными персонажами и их прототипами, о чем говорилось выше, нам с историком Виталием Скалабаном (ныне, увы, покойным) удалось восстановить полный текст романа. И это несмотря на то, что экземпляры газеты "Минский курьер" с наиболее "нехорошими" главами были кем-то изъяты из архивного спецхрана Института истории партии при ЦК КПБ. Но благо по соседству находится Польша с ее архивами…
 
Именно в Польше в двадцатые годы квартировал штаб боевых отрядов Бориса Савинкова, а начальником отдела пропаганды этого штаба, редактором савинковской газеты "Свобода" служил бывший издатель "Минского курьера" Гзовский. Все тот же роман он напечатал в Варшаве под новым названием "В стране красных людоедов". Недостающие главы восстановлены с помощью польских архивов, и теперь существует в электронном виде полный текст произведения.
 
Читайте также:
{banner_819}{banner_825}
-47%
-20%
-50%
-30%
-15%
-30%
-45%
-46%
-30%
-20%