/

Герман Циглер был солдатом немецкой армии, оккупировавшей Беларусь. До смерти в сорок пятом он присылал семье в Германию свои письма, в которых описывал то, что видит вокруг себя. Циглер был художником и рисовал Минск, Борисов, маленькую белорусскую деревню. Уникальные документы спустя десятилетия попали в Беларусь.

В рамках редакционного проекта «70-летие освобождения Беларуси» TUT.BY взглянул на войну глазами одного из миллионов солдат немецкой армии.

«Старый Николай и его Наташа в Минске». 1 июля 1943. Рисунок Германа Циглера.

Циглер во время Второй мировой был стрелком-мотоциклистом немецкой армии. В течение двух лет он исколесил тысячи километров вдоль оси Варшава — Брест — Минск — Борисов — Орша — Смоленск — Вязьма, и дальше на восток почти до Москвы. В северном направлении — до Валдайских высот, Витебска, Ржева и на юг — до Гомеля. В Беларуси дольше всего он пробыл в Гомеле, в Борисове и в деревне Бытча, неподалеку от Минска. По письмам к жене и детям, присланным в Германию в январе 1942 и декабре 1943, можно проследить его судьбу в наших краях, его отношение к мирному населению, к партизанам, к своим однополчанам и самой идее войны.

До войны Герман Циглер был пастором Евангелической реформистской церкви в Вуппертале, из этого же города его призвали в войска Вермахта. В письмах Циглера часто встречаются цитаты из Библии.

Прежде эти материалы нигде не публиковались. Перевод писем на русский язык — Ольга Серегина.

Оккупация и местное население. «Господь, распростри свои длани над нами»

Герман Циглер.

«Господь, распростри свои длани над нами» — пишет Герман Циглер в письме жене за 12 января 1943 года, еще из Польши.

«…А затем при 32 градусах мороза началась утомительная поездка в направлении Варшавы, по прямым бесконечным дорогам Польши. То тут, то там, справа и слева, стоят или небольшие, покрытые соломой домишки, или разрушенные и почти не восстановленные города с голодными людьми, просящими милостыню. Из хижин или садовых будок бредут их владельцы на поиски дров, а дети просят еды возле полевых кухонь… А что дальше увидим мы на нашем пути? Но что значит сжигание мебели на дрова в сравнении с муками людей».

Двумя неделями позже Герман Циглер подмечает любопытную деталь в характере местных людей:

«Одна польская женщина стирает мне сегодня в своем деревянном домике рубашки и носовые платки за две краюхи хлеба. Она очень чистоплотная, и у нее дочка того же возраста, что и Моника (дочь Моника родилась в 1936 г. — Прим. переводчика). Колонны одна за другой двигаются на восток, а скоро, без сомнения, двинемся в путь и мы, но с нами будет Господь… За хлеб и картофель можно, поторговавшись, выменять прекрасные вещи. Но я не могу этого делать, надеюсь, что и в будущем не смогу. Если даешь что-либо кому-то из населения, то наблюдаешь такую картину: те, в ком осталась еще хоть капля гордости, не берут ничего, не дав что-нибудь взамен, даже если они очень голодны».

Под рисунком — часть рукописного текста домой от Германа Циглера.

В конце февраля сорок второго Герман Циглер уже описывает «старый красивый город Гомель», отмечая, что теплый дом для солдат — это почти единственное уцелевшее большое здание здесь, в городе, где раньше жили 300 000 человек, а теперь только 12 000.

Циглер рассказывает о прогулках немецких солдат по гомельским базарам, о беспощадно выжженных километрах улиц, а местных жителей называет чистоплотными, несмотря на лохмотья и вши из-за антисанитарии военного времени.

Он даже пытается рассуждать о политике: «Не знаю даже, что правда, а что нет в привычном описании большевизма? Как бы я хотел рассказать тебе о наших разговорах, и в первую очередь о тех, которые мы ведем в непринужденной обстановке, например, по-французски с местным попом или с пленными, имеющими образование. Но я уже слишком разговорился…». Письма немецких солдат контролировала цензура.

Видно, что Циглер романтик, ему нравится описывать своей жене белорусскую природу: Березину, пасторальные пейзажи. Но таких, охотников до красоты, среди его сослуживцев немного: «На эту красоту невозможно насмотреться, а из нашей роты пришли полюбоваться только пять человек, такая вот несвободная жизнь, даже если это была просто прогулка. Эх, глупые, бедные людишки». Войну он называет жестокой действительностью, в которую приходится окунаться.

Герман Циглер и его жена.

Почти 100 человек собрались в красивой крытой галерее, где у русских был ранее кинотеатр — город вообще очень своеобразный, с великолепными зданиями последних лет, а одежда, поведение людей указывают на то, что тут была более приличная жизнь, чем в тех местах, где мы были ранее. За этими людьми еще около 100 женщин и мужчин тихо молятся на коленях, в руках старые православные молитвенники.

Русские крестьяне достают из своих тайников всевозможные невообразимые продукты: молоко, масло, сало, а за это хотят горючее, табак, сахарин и часы! За торговлю дизелем и бензином всем солдатам грозит смертный штраф, так как затем это горючее попадает к партизанам и парашютистам, которые здесь, в оккупированной зоне, на удивление хорошо моторизованы.

08.03.1942

Читать еще письма Германа Циглера о людях на оккупированных землях >>>
(для просмотра писем кликните на ссылку)

Война и служба: «Некоторые деревни приходилось сжигать»

В феврале 1942 Герман Циглер пишет домой, что мотоциклистам запретили ездить в одиночку: «Изголодавшееся население стало жестоко поступать с одиночками. А носить постоянно винтовку в последние три недели так тяжело… Холод и жестокость этой ненавистной войны лишают меня возможности писать тебе милые письма…». Жизнь зимой немцы переносят тяжело, самого Германа угнетают многочисленные трупы на обочинах. «Силы хватает только для одного: ненавидеть войну и способы ее ведения», — пишет солдат.

Но Герман Циглер все равно сам — часть этой войны. Иногда в его письмах появляются детали вроде такой: «Мы немного продержали фронт формально, мой домик (в Издежково, под Смоленском) после моей последней ночи в нем я взорвал…». Или такой: «Там (на востоке и юге от Минска. — Прим. переводчика) проходили бои с партизанами, и некоторые деревни приходилось сжигать, предварительно выведя из них женщин и детей, пока, наконец, наши маршруты поездок стали более-менее безопасными». Зная о сотнях деревень, сожженных в Беларуси фашистами вместе с жителями, искренне хочется верить, что конкретно этот немецкий солдат писал правду, и хотя бы его персональная война на нашей земле была менее жестокой.

Рисунок — разговор двух крестьянок. «Что ты хочешь за свои яйца?», — спрашивает Валька старую Шуру, которая собирает яйца, чтобы отнести их на базар в Борисов. «Может, хочешь соль или табак, или сахарин от пана Германа?»
Герман Циглер, солдат вермахта, снимок сороковых.

Мы сейчас выглядим так же ужасно, как и русские. Одежду мы не снимаем, о воде и речи нет, так же, как и о стирке… Но вы все равно не сможете себе представить, сколько же на нас грязи. Ничего не остается другого, как тупо смириться с этим. Так же, как сердце и глаза вынуждены смириться с видом рук, ног и голов, высовывающихся из-под снега справа и слева от дороги и говорящих об огромном количестве убитых. И все остальное, что совершают солдаты — и жестокий террор против населения и пленных, и голод — все это углубляет чувство, что войну надо ненавидеть всей силой, войну, которая ведет к таким непередаваемым каждодневным мукам, мукам побежденного человека, но и к мукам победителей…

А как красива русская земля под зимним солнцем: лошади, запряженные в сани, мельницы, колодцы с высокими журавлями.

18.02.1942

Читать еще письма Циглера о немецких солдатах и войне >>>

Дети в Бытче."Мы живем на выселках, между лесом, болотом и полями"

Подробно Герман Циглер описывает белорусскую деревню Бытча в Борисовском районе и дом, в котором он квартирует. «Итак, мы живем на выселках, между лесом, болотом и полями в большой деревне с церковью, в которой много месяцев уже проводились военные операции».

«Красивый дом, у меня там светлая большая комната с фикусом и другими комнатными растениями, а фельдфебель предыдущей роты заклеил ее полностью белой бумагой. Я же наклеил на стенку возле кровати рисунки детей».

«Мое окошко в крестьянском доме в Бытче. 1 сентября 1943», — так подписал рисунок для детей Герман Циглер.

Можно купаться в Березине внизу, в 200 м от двери дома. Я сделал себе весло и прячу его в прибрежном камыше. Лодок на берегу хватает, можно любую по-быстрому на полчасика как бы одолжить, пока женщины на другом берегу доят своих коров. На пляже глубокий и очень мягкий песок, купающиеся дети, плывущие плоты и баржи, везущие торф, животные на пастбище, которые мужественно переплывают широкую реку, когда надо возвращаться. Я видел уже, как плыли коровы, лошади, козы и даже свинки. А между ними плывут гуси и аисты. Такая прекрасная картина по утрам, если бы не ночи, которые таят в себе так много враждебности…

(Перед выступлением)… еще один маленький бросок в одну недалекую деревню, которая нуждается в подкреплении.

Сегодня мы переехали со всеми пожитками в большую деревню, три часа пешком к северу (Бытча). Может, здешняя деревенская идиллия принесет нам парочку спокойных дней. Жаль, что лес вокруг опасен. Там еще полно черники, а сейчас все усыпано лисичками. Лучше самому набрать ягод, чем эта постоянная торговля с детьми и женщинами… Партизаны осложняют нашу жизнь, но на самом деле все спокойнее, чем рассказывают. Например, вчера мы без единого выстрела отбили у большой банды вместе с только что высаженными парашютистами 40 наших коров. Вот так оно в основном и происходит.

10 и 11.08.1943

Читать еще письма Циглера о Бытче >>>

Таким Герман Циглер нарисовал себя в Бытче.

С этой деревней немецкого солдата связала история, которая получила продолжение спустя несколько десятков лет.

«…Тетрадь для рисования из русской деревенской школы, в которой во время каникул была размещена наша канцелярия. Когда я обо всем поговорил с владелицей тетради маленькой 10-летней Браней, она мне за несколько конфет подарила ее со словами: „для твои киндеры“ (для твоих детей)»

В августе 1943 Герман Циглер нарисовал акварели о своей жизни в Бытче и вместе с тетрадью девочки Брани отправил их своим детям, в Германию.

Фото: TUT.BY

Фото: TUT.BY Фото: TUT.BY
Фото: TUT.BY Фото: TUT.BY
Дети Германа Циглера — Моника (1936 года рождения) и Ганс (1939 года рождения).

Пусть только кто-нибудь скажет, что Россия не прекрасна! Ну, посмотрите, как все мило выглядит на картинке! А если бы не стоял этот фикус на окне, вы бы еще увидели лошадок, овец, уток, пожилых крестьян, наши машины, солдат, если бы хватило на все это место, то было бы еще красивей.

Но! Тогда надо было бы нарисовать и грязь, и пыль, и тысячи тысяч маленьких насекомых, которых мне пришлось бы рисовать восемь дней подряд. А в комнате — тучи мух, на улице — тучи комаров, а еще блохи и вши на скотине, на стенах — полчища клопов… Вы видите все это на картинке? А вот в Гунгенхаузене этого всего нет, правда?

А вот аист! Сегодня рано утром он хотел уже лететь на зиму в Африку, надел шляпу, в руке — чемодан, и что же? А его жена не готова к отлету, как это бывает и в настоящей семье, да?

А вот церковь! В ее башню попала молния и сожгла верхушку. А вот девочка, она пасет гусей и ее зовут Лизль, ой нет, ее зовут Галина, на ней лишь грязная рубашонка, а на голове повязан, как у старушки, толстый шерстяной платок, который не снимается даже ночью. Можете себе представить, как вольготно живется там вшам!

А что думает корова, по-нашему «Ку»? Может, это: «Если бы у меня, как у свиньи, было 4 теленочка!», а может это: «Когда же меня подоят? Мне так тяжело стоять». Я ее спрошу, когда буду лучше говорить на русском. Или вы уже знаете, о чем она думает?

Что мне вам нарисовать в следующий раз?

Бытча, Россия, 01.09.1943

Читать еще письма Германа Циглера его детям >>>

От выросшего сына. «Тогда почему же он оставался частью немецкой военной машины?! Это останется для меня навсегда непостижимым»

После Бытчи, в октябре 1943, Германа Циглера переводят сначала под Минск, «…в достаточно хорошую казарму в пригороде большого города».

Солдат измотан войной и очень хочет домой. «Прямо передо мной, когда двигались отступающие колонны, взорвался большой мост через Березину в Борисове. Отличная акция партизан. Пока выстроили временный мост, у меня было два дня настоящего „отпуска“. Я их посвятил мотоциклу и личной гигиене, так как волосы у меня уже до плеч и меня уже несколько раз принимали за партизана: из-за грязи на мне невозможно различить цвет шинели».

Потом снова перевод — в «убогую, плохую тыловую казарму» в самом Минске. Между тем, его радует несколько обстоятельств: что в отряде он единственный мотоциклист, что в городе широкие дороги и порой можно культурно провести досуг: «У меня билет в театр на „Марию Стюарт“. Усталый и грязный, я получил, тем не менее, удовольствие от этой великой пьесы. В городе есть прекрасный театр из того еще времени, когда была Россия».

Семья Германа Циглера. Во время одного из военных отпусков.
Жена Германа Циглера.

12 декабря оставшимся в живых солдатам из роты Германа Циглера позволили уйти в отпуск. Потом они попали уже в «сборную роту» под Краковом, потом с марта 1944 года немецкий солдат Герман Циглер служил в Дании, с июня 1944 и до самой смерти 28 апреля 1945 — в Италии. В мае 1945, когда его не было в живых, фашистская Германия окончательно капитулировала.

История Германа Циглера могла бы на том и закончиться, если бы не тетрадка Брани Жуковской из Бытчи. Семья Циглеров хранила ее много десятилетий, а примерно пять лет назад его сын, Гансфолькер Циглер, дважды приезжал в Беларусь. Гансфолькер отыскал деревню, что была оккупирована и в которой его отец наигрывал на скамейке немецкие песни белорусским детям. Нашел он и давным-давно выросшую Браню и отдал ей ее школьную тетрадку из сороковых.

«Он (отец Гансфолькера Циглера. — TUT.BY) был там частью того ужаса немецкой войны на уничтожение, но несмотря ни на что, он не растерял чувство человечности, что очевидно, несмотря на цензуру, из его фронтовых писем того времени», — так пишет о своем отце немец Гансфолькер Циглер в наши дни. И тут же добавляет: «Тогда почему же он оставался частью немецкой военной машины?! Это останется для меня навсегда непостижимым. Не потому, что я обвиняю его или осуждаю, а потому, что мое непонимание — это непонимание человека, относящегося к „счастливому“ поколению, живущему уже 60 лет в мире и которое никогда не испытывало экстремальных ситуаций и не стояло перед выбором „Жизнь или смерть“, как это вынуждены были делать люди в условиях военного времени».

Гансфолькер Циглер пишет, что в Беларуси он и его жена не почувствовали «даже скрытой ненависти» к себе.

«Напротив, при встречах с ветеранами войны было столько доброты, а в рассказах простых людей из „народа-победителя“ чаще звучали воспоминания о человечности, проявленной врагами, чем рассказы об их преступлениях, о которых тяжко вспоминать даже сегодня. Моя жена не забудет никогда, как ее без слов обнял один пожилой мужчина в деревне Писаревичи, когда она сказала, что она родом из Австрии. Он сразу же вспомнил, как ему, военнопленному, один мужчина в Австрии дал хлеба. И только при виде центральной скульптуры Хатыни, „Непокоренного“ (отец выносит своего убитого сына с места преступления) это наше появившееся „утешение“ ослабевает и начинаешь чувствовать, что нас разделяют мосты, которые нам надо преодолевать с чувством вины, непостижимости, но с надеждой на преодоление».

Редакция портала TUT.BY благодарит Гансфолькера Циглера и его семью, Брониславу Жуковскую и ее семью, а также переводчицу Ольгу Серегину за предоставленные материалы. Также выражаем благодарность бывшему военнопленному Борису Попову за содействие при подготовке материала.

-25%
-20%
-25%
-20%
-15%
0071694