Елена Мисник, Наталья Стасько, Василий Матвеев,

Названия белорусских населенных пунктов — это многотомная энциклопедия. У нее множество разделов и подкаталогов, и в каждом — сотни уникальных историй. Тысячи людских судеб, спрессованных веками, религиями и традициями в единое целое.

Например, откроем "географическую" секцию: Саки, Дублин, Солоники, Бали, Питер, Мали, Кавказ, Ясная Поляна… Ох и хорошо здесь, наверное, живется сельчанам! В разделе "экстрим" потенциальных туристов явно заинтригуют Панки, Забияки, Филлипинки, Проделки, Лубянка, Колония… Да уж, сюда — только за острыми ощущениями.

В рубрике "знаменитости" можно случайно наткнуться на следы пребывания в белорусской глубинке Гоголя, Чаплина, Шнура, а еще — Нептуна, Амура, Венеры и Аполлона. Но, пожалуй, самая домашняя и теплая страничка этой книги жизни — "сельский быт" с его бесконечными Трудами, Детками, Бабами, Мамулями, Грядками, Семками, Пирогами, Сушками, Блинами, Борщами, Внуками и, конечно, Дедками.

Как живется и о чем мечтается сегодня в деревне бабушкам-дедушкам, вырастившим своих детей и дождавшимся внуков? Кто присматривает за их седеющей старостью и подставляет плечо в трудную минуту? Это решили выяснить журналисты "Р", отправившись по необычному маршруту: Шо - Новае - Старики.

Архипелаг трудяг: Пожилые жители одной из центральных деревень Европы считают труд лучшим лекарством от одиночества

Деревня Шо осталась в стороне от одной из оживленных трасс Глубокского района. Чистейшие озера, свежий воздух, непривычная тишина... До райцентра — почти 60 км. До географического центра Европы в деревне Ивесь — около трех. Общественный транспорт в деревне не останавливается. Так что тем, кто хочет сбежать от городской суеты и шума, идеальнее места не найти. Но как живется здесь местным жителям? В деревушке с экстравагантным названием, по данным последней переписи, зарегистрировано 25 человек, половина из них — пенсионеры.

Фото: www.respublica.by

Шо это было?

Едем туда с Тамарой Верташонок, председателем Псуевского сельсовета. Сворачиваем возле неприметной таблички с надписью "ШО". Интересуюсь, откуда такое колоритное название. По местной легенде, жила здесь когда-то пани по фамилии Жаба. Мимо деревни шли путники и спросили: "Что это за село?" Глуховатая пани несколько раз переспросила: "Шо?" Путешественники решили, что так называется деревня. Вторая версия более прозаична: название населенному пункту дала река Шоша.

…Деревня небольшая, на две улицы, но при этом довольно растянутая. Аккуратные домики разбросаны по ней безо всякого архитектурного плана. Улица Полевая и вовсе выходит за границы населенного пункта и упирается в озеро Ивесь. В советские времена здесь размещались дачи новополоцкого завода "Измеритель". Сейчас здесь агроусадьба, которую облюбовали туристы.

— В Шо нет заброшенных домов, — удивляет Тамара Владимировна. — Деревня стоит на озере, поэтому жилье никогда не пустует, его мигом скупают под дачи. Оно и понятно: на территории нашего сельсовета 28 озер. Поэтому территориально он самый большой в районе. А вот по численности скорее наоборот: в 31 населенном пункте проживают чуть больше тысячи человек.

Улица Полевая, 25. Здесь нас уже ждут. 83-летняя Ефросинья Васильевна Пахилко всю жизнь прожила в Шо. В просторной светлой комнате много семейных фотографий.

"Самое страшное — одиночество"

— Гэта мае дзеці, у мяне іх пяцёра. Яшчэ дзевяць унукаў і два праўнукi, — рассказывает пенсионерка. — Так што я не адзінокая.

Дети из родительского гнезда разлетелись недалеко. Сыновья осели в соседних Голубичах и в Полоцке, дочь в — Прозороках. Еще один сын живет в Латвии, "у мора ходзіць". И один, к сожалению, умер.

Фото: www.respublica.by

— Дзякую Божаньку за дзяцей, што яны харошыя, — улыбается Ефросинья Васильевна. — Памагаюць і па гаспадарцы, і к доктару, калі трэба, завязуць, лякарства купяць. Часта ў госці прыязджаюць. Але мне ўсё роўна не хапае. Я ж прывыкла жыць у вялікай сям’і і ў шумнай хаце. А як муж памёр 6 гадоў таму, лічы, адна і засталася.

Всю жизнь женщина тяжело работала.

— Я з 1930 года, — вспоминает пенсионерка. — Многае прыйшлося перажыць. Асабліва цяжка было пасля вайны. Не было дзе жыць, бо немцы спалілі вёску. Не было чаго есці. Каб не памерці з голаду, пасвiла кароў, няньчыла чужых дзетак… Такое не забыць.

Позже были замужество и работа в колхозе "Ивесь". Вспоминает, как растила телят. Просыпалась с первыми петухами, спать ложилась затемно. Мозоли с рук никогда не сходили. Работала с утра до ночи. А еще детей растила. Шутка ли, пять сорванцов по лавкам. Кому в детский сад, кому в школу. Плюс личное подсобное хозяйство. На подворье всегда были поросята, куры и гуси. Держали даже корову. Сейчас в хозяйстве остались только курочки. Впрочем, не сидит без дела бабушка и в свои 83 года. Еще в прошлом году помогала перебирать картошку в совхозе. Закалочка, однако!
Сейчас с удовольствием поет в "Спадчыне" — аутентичном ансамбле при культурном историко-туристическом центре в деревне Ивесь. Всего в нем семь певиц, и все старше 75 лет. Выступает коллектив не только на местных и районных праздниках, но и на международных фестивалях.

Фото: www.respublica.by

— Давно поете? — интересуюсь.

— Усё жыццё. Раней проста часу асаблiва не было. Даўней усе спявалі. Выйдзеш на вуліцу, пачуеш гармонік і ведаеш, што недзе будуць свята ладзіць, — улыбается Ефросинья Васильевна. — На танцы босыя хадзілі, бо не было ў чым.

Сейчас всего хватает. Пенсию приносит почтальон, врача можно вызвать на дом. Автолавка приезжает два раза в неделю.

— Я непераборлівая, наша пакаленне беднае было, — рассказывает пенсионерка. — Мне хапае i простай ежы: куплю хлеба, кусок каўбасы, цукерак. А як ужо патрэбныя якія модныя прысмакі, іду ў Ивесь.

— Пешком? — переспрашиваю. — До нее ж километра два.

— На ровары, мiлая, на ровары, — удивляет меня пенсионерка.

— Самае страшнае, што вёска вымірае, — загрустила Ефросинья Пахилко. — Раней яна вялікая была. Гадоў 30 таму болей за 150 чалавек тут жыло. А зараз даўніх, можа, чалавек 15 засталося, і тыя адны старыя. Ведаеце, самае страшнае для мяне — гэта старасць і адзінота. Стары чалавек, нават калі ў яго ёсць дзеці і ўнукі, усё роўна адзінокі.

Своих пенсионеров не бросаем

Любовь Викторовна Глебка встретила нас на своем огороде с лопатой в одной руке, с тросточкой — в другой.

Фото: www.respublica.by

— Шо, вы будзеце пра мяне пісаць? Я ж самая звычайная пенсіянерка. Нічым асаблівым не вылучаюся, — улыбается бабушка. — Хіба што вельмі кветкамі захапляюся. Як тут дома ўседзіш, калі іх даглядаць трэба. Гляньце, адно зярнятка белай астры кінула, а вырас які куст. Прыгажосць! З-за яе я нават ад агароджы, якую мне хочуць у сельсавеце паставіць, адказваюся. Бо не будзе бачна маіх кветачак.

Несмотря на внушительный возраст, а Любовь Викторовна разменяла девятый десяток, любит она навести порядок на своем участке. Судя по ухоженным цветам, прополотой клубнике и выкопанной картошке, у нее это неплохо получается.

— Я ж не сама, у мяне памочніца ёсць, без яе я — як без рук, — объясняет пенсионерка. — Я ж адзінокая, дзяцей у мяне няма, гаспадар мой 20 гадоў як памёр. Мы з ім з Полацкага раёна. Як у нас дом згарэў, так мы сюды, да маёй цёткі, і пераехалі. Жыву, дажываю, збiраюся.

— Жителей в деревне каждый год становится все меньше, — рассказывает Тамара Верташонок. — Кто-то умирает, кого-то дети забирают к себе. Однако тех, кто здесь живет, мы не оставляем без помощи. Одному забор поставим, другому дров запасем, поможем урожай убрать. В центральной усадьбе — Псуе — есть амбулатория и "скорая" при ней, школа, два магазина, почта и отделение "Беларусбанка". В малонаселенные деревни дважды в неделю приходят автолавка и выездная почта. Дети на учебу ездят на школьном автобусе. Как ни крути, центр Европы — расположение обязывает.

Газ, любовь и ностальгия: "Сейчас люди зашьются по углам и сидят. А когда-то песни пела вся улица"

Живет еще деревня

— Вначале образовались деревни Совино и Стригинь, позже между ними появился новый хутор. Отсюда и название Новое, — рассказывает председатель Стригинского сельсовета Иван Крагель. — Правда, Новое — это мягко сказано: деревне-то 115 лет.

В какой-то момент местный говор слегка подкорректировал это название, сместив ударение на второе "о".

— Сейчас здесь 85 дворов, 160 жителей, а вот в 1970 году было почти 600 сельчан, — подчеркивает интонациями сравнение Иван Павлович. — Но живет еще деревня… Есть ферма, неплохой магазин, фельдшерско-акушерский пункт. Сейчас в ФАП и заедем. А там и староста подойдет — удивительный человек, скажу вам.

"Удивительный человек" Иван Дмитраница и заведующая ФАПом Светлана Кулинич встречают нас на крылечке. Сельский лекарь на работу ездит из соседней Стригини: раньше на школьном автобусе, а когда школу закрыли — сама села за руль.

Фото: www.respublica.by

— Хороший доктор у вас? — спрашиваю старосту.

— Исключительный! Мало что симпатичный, так еще и профессионал каких поискать! — улыбается Иван Степанович.

— Скажете тоже… — смущается фельдшер. — Понятно, у нас не как в городской поликлинике, но народ идет каждый день. Сельчанам далеко за 70, есть и 90-летние. Суставы больные, давление у всех.

— А молодых в деревне не осталось? — интересуюсь.

— Отчего же. В пяти домах супругам нет и 40. И семеро детей на все Новое. Деревня была бы моложе, если бы газ раньше провели. А так только в прошлом году.

"Мы раньше про всякую там любовь не говорили"

Кстати, об упомянутом производстве. Двое парней из соседней деревни в здании закрытой новской школы, которую передали за одну базовую величину, организовали фирму по оказанию строительных услуг. Поставили пилораму, станок — и вот производство набирает обороты. Здесь трудятся несколько жителей Нового.

А когда-то в этой школе было под 180 учеников. Неподалеку даже двухэтажный учительский дом возвели. В нем и живет староста Иван Дмитраница — бывший директор школы.

— Дети наши разъехались, так мы с супругой, точно помещики, в трехкомнатной квартире живем, — смеется он.

Фото: www.respublica.by

У Дмитраницы есть трактор, и обычно, вспахав свои огороды, он помогает соседям. Вообще, деревенской работы у сельского интеллигента — с утра до позднего вечера. Куры, свиньи, пасека...

— Но и книги читаю, исторические романы нравятся. А уже девчата, соседки мои, то им только про любовь подавай, — улыбается староста. Потом задумывается: — Люди сейчас зашьются по углам и сидят, не то, что раньше: выйдешь на улицу — песни по всей деревне разливаются. И жить было радостно, так-то вот. А сейчас — по углам.

— Буду вас с женой фотографировать, в газете напечатаем, — переключаю Ивана Степановича на более радостную тему.

— Ай, нет! — решительно отказывается Галина Федоровна, супруга. — Я не при параде. Да и синяк еще.

— Муж воспитывал? — смеюсь.

— Ни-ког-да! — опротестовывает шутку Иван Степанович. — Категорически против диктатуры в семье. Мы с женой стараемся, чтоб тихо-мирно было. Между прочим, скоро 50 лет, как вместе. Это у теперешней молодежи — чуть что не так, сразу развод. Мы раньше про всякую там любовь не говорили, но, коль уж поженились, друг под друга подстраивались, уступали.

Фото: www.respublica.by

Староста считает, в деревне есть все, чтобы жить не тужить. Правда, хотелось бы заасфальтировать еще и дорогу до магазина. Зимой машина с продуктами, бывает, через сугробы не проберется.

Дело Рудьмана

Во дворе слякотно, в окна сыплет горстями дождь, а в доме у Рудьманов тепло и уютно. Евгений Васильевич и Елена Ивановна — старожилы деревни. Теперь гощу у них. Сижу на самодельной лаве, стоящей рядом с довольно современным диваном. Смотрю на большую корзину с груздями у порога.

— И вчера кош принес, — ловит мой взгляд Евгений Васильевич. — В лесу благодать сейчас. В деревне ты с природой живешь заодно, а в городе только диван, телевизор да асфальт под ногами.

— А вы за будущей женой как ухаживали? — спрашиваю Рудьмана.

— Ну, как тут объяснишь… это сугубо личный вопрос, и им не особо поделишься, — на старый манер смущается Евгений Васильевич.

Фото: www.respublica.by

Зато своим шоферским прошлым он делится охотно. Всю жизнь за баранкой колхозного грузовика. Чего только не возил.

— Даже председателя колхоза, на легковушке. Он сам попросил, я согласился, но при условии, что временно. Начальство возить — все равно что ложиться спать, а над кроватью на тоненькой ниточке топор вешать. Лежи и думай: тюкнет тебя или нет. Месяц повозил председателя, а потом и говорю: "Хватит, хочу навоз уже возить", — смеется Рудьман и спохватывается: — От я вам случай расскажу.

— О-о, завел, конца уже твоим байкам не будет, — замечает супруга.

— Еду я, значит, на легковушке, — игнорирует тот замечание. — Вижу, человек пять голосуют. Остановился и всех посадил в машину. Тут бабка невесть откуда возникла, открывает водительскую дверь и толкает меня в бок: "Подвинься, сынок, может, и я еще влезу".

Рудьман рассказывает, что в их деревне испокон веков у каждого было дело для души. У него, например, это изготовление кос, топорищ и граблей. Отвозит в Березу на рынок, а еще собственноручно делает косы для "Споровских сенокосов" — соревнования лучших косарей Беларуси. Эти косы особенные. Они как музыкальный инструмент: халтуру будет "слышно" за версту.

Все старушки по парам: всего четыре человека живут на отдаленном хуторе

Сюда не ходит рейсовый автобус. Здесь заканчиваются все дороги. Тут нет и никогда не было официальной таблички с названием населенного пункта. Старики — лесной хутор в Браславском районе, где вечерами светятся окна всего в двух деревенских домах.

Председатель Тетерковского сельсовета Павел Антоненок тихонько глушит двигатель. Но о нашем визите уже "сообщила" звонкоголосая лайка. Вот и хозяева. Знакомимся: Мария и Владимир Авсюкевич. С позволения сказать, местная "шляхта".

— Мой дед, хоть и работал на пана, имел около 80 га своей земли. Пан Анджей жил вон там, за лесом, в имении. Советская власть сослала его в Сибирь, а нашу землю отписали в колхоз. Но мне-то батька границы фамильных владений указал: думали, а вдруг все назад вернется, — с улыбкой показывает кровные десятины Владимир Авсюкевич. — Семья была большая: два брата и три сестры. Коня держать запрещалось, и мы, дети, работали по хозяйству от зари до зари. Окончил восьмилетку, отучился на каменщика, отслужил в армии и уехал жить в Даугавпилс. Это 46 км отсюда. Жена, трое детей, квартира, машина, гараж — все было неплохо, но отец начал хворать. Я приезжал каждые выходные, потом за руль — и в Латвию к семье. Так не могло продолжаться долго. В итоге мы продали всю недвижимость в Прибалтике и перебрались в соседнюю от Стариков деревеньку Укля: колхоз давал мне здесь дом.

Фото: www.respublica.by

Только обжились — как гром среди ясного неба диагноз: у жены онкология. Врачи оказались бессильны — в 1993-м ее не стало. Через два года ушел отец, за ним — мама. Владимир Авсюкевич остался один на один с тремя детьми и обветшавшим родовым гнездом.

…Тонкая проволока обтягивает по периметру огромный надел "пана Авсюкевича". Что это — граница участка? Никак нет, электрошокер для диких кабанов. Отключи аккумулятор хотя бы на ночь — и от огорода не останется ничего. Чем тогда кормить лошадь, свинку и корову?

— Дом в Укле я оставил дочери. А сам перебрался в отцовский. Поднял его, усилил, сделал ремонт. "Имение" ожило. Воспрянул духом и сам: вслед за дедом и отцом почувствовал себя хозяином этой земли, теперь я за нее в ответе, — показывает новую баню, конюшню, сарайчики и прочие надворные постройки Владимир Константинович. — Несколько лет спустя привел в дом новую хозяйку. Мы знаем друг друга с детства, у Марийки умер муж, у меня — жена. Сошлись. Через год расписались. В сельсовет я вез ее с бубенцами вот на этой польской "линейке", которая осталась еще от деда. Вместе живем уже 17 лет. Ее детей я считаю своими, и наоборот. Внуков у нас уже 10, есть и правнучек. Так что скучать бабе с дедом некогда.

Фото: www.respublica.by

Ритм хуторской жизни размерен, как маятник. Три раза в неделю приходит почтальон, каждую пятницу бывает автолавка, по выходным из Иказни приезжает автоклуб. Поют, танцуют — красота!

— Как отдыхаем? Выписываем с мужем газету и смотрим вечерами телевизор. Я, например, очень люблю передачу "Суд" и всякие житейские фильмы. Володе нравятся военные картины. А я после них плачу всю ночь, — признается Мария Ивановна. — Наступила осень, скоро наша единственная дорога раскиснет и хутор отрежет от внешнего мира. Автолавка сюда уже не заедет — придется запрягать лошадь и с километр скрипеть на телеге. То же самое весной и зимой. Хорошо, что у мужа руки золотые — все по хозяйству делает сам, а то ж разве сюда дозовешься кого?

Мы пьем чай с домашней булкой. Хозяин выдвигает одну из шуфляд серванта и извлекает свои реликвии: трудовые книжки и фотографию, висевшую на Доске почета в Даугавпилсе. В 1978-м он, каменщик-монтажник, награжден почетной грамотой и знаком "Победитель соцсоревнования". В 1980-м — Ленинской грамотой. В 1981-м стал ударником Х пятилетки и победителем соцсоревнования за 1980 год. "Помните, какое это было золотое время?" — спрашивает он, задумчиво глядя через занавески во двор. Я утвердительно киваю головой.

Фото: www.respublica.by

…Второй дом — вторая история. Он — бывший шофер, 33 года отработавший в колхозе водителем. Она — учительница математики и физики, 38 лет отдавшая школе. Они вместе уже 50 лет, но Эмилия Савельевна принципиально на своей девичьей фамилии — Гарбар.

— Я приехала сюда по распределению из Орши совсем молоденькой девушкой. Думала, отработаю в глуши положенное и переберусь в город. Но встретила на танцах вот этого ясна сокола — и застряла здесь беспросветно. Поженились. Купили вот этот довоенный домик. Помню, меня поразило: на хуторе тогда стояло 5 домов, и ни у одного не было номера. Почтальоны и так знали, где кто живет, — вспоминает хозяйка. — Прошли годы. Одни наши соседи умерли, другие переехали, одна за другой сгорели три пустовавшие хаты. Остались на хуторе Старики одни старики: мы с мужем да мой ученик Володя с женой.

Несмотря на преклонный возраст, супруги держат кабанчика и огород. Большее уже не под силу: Эмилия Савельевна в свои 83 года едва поднимается с дивана, Сергей Аркадьевич из-за больных суставов порой управляется по хозяйству на коленках. Сами-то ладно, но в доме с ними уже 43 года живет сын Виктор — инвалид с рождения.

Фото: www.respublica.by

— Два года к нам приходит Валюша, опекун-соцработник. Полы помоет, поесть сварит, белье постирает. Без нее мы — как без рук. Порой проснемся с мужем ночью: в огороде орудуют дикие кабаны или лось. А сделать ничего не можем: страшно. Тогда Сережа берет пустое ведро, свою клюку и начинает бить, как в колокол. Убегают, — смеется Эмилия Гарбар. — Раз в месяц приезжает из Браслава дочка. Ей тоже тяжело: работает медсестрой. Своей машины нет, старшая девочка учится в университете… Мы все понимаем. Кабанчик, думаете, для кого в сарае подрастает? И пенсию одну мы всегда откладываем: сама была студенткой, знаю, сколько всего молодым надо. А нам, старым, что — день прожил, и хорошо. Ехать куда-то просто сил нет. С мужем в Браславе последний раз были, может, 5 или 7 лет назад. Он рано спать ложится, а я телевизор люблю посмотреть: что там в мире случилось?

Одно плохо — дорога. Восемь месяцев в году ни проехать, ни пройти: то Аркадьевич коня запрягает, то Константинович. Но вроде в следующем году точно подсыпят: председатель сельсовета пообещал.

…Мы вместе выходим из дома и направляемся к самодельному указателю на въезде. Каждую весну Владимир Авсюкевич обновляет эту табличку, чтоб не падала и не выгорала на солнце. Палка, к ней прибита фанерка, на фанерке выведено краской: "СТАРИКИ". Улыбочку, снимок на память. Да, так почему же все-таки Старики? Говорят, потому что хутор очень старый, ему то ли 200, то ли 300 лет. Но есть у местных жителей и другая версия. Мол, основатель хутора так изначально задумал — это место покоя и уединения, обитель старости, где заканчиваются все земные дороги и где у домов нет номеров. 
{banner_819}{banner_825}
-20%
-10%
-20%
-40%
-50%
-20%
-50%
-20%
-35%
-50%
0063374