/

Из опроса на улицах Минска: 

Наша знаменитая "памяркоўнасць", терпимость хороша. Но, на мой взгляд, в данный период она играет не очень хорошую роль. Хотелось бы, чтобы черты белорусов менялись, чтобы они стали более активными.

Мы продолжим говорить о "загадочном уме белоруса" и о том, изменились ли мы за 100 лет. Первая часть передачи TUT. И вновь с нами: Сергей Хоревский, искусствовед, культуролог, преподаватель ЕГУ; Андрей Сытько, бывший сотрудник Генпрокуратуры, а ныне интернет-аналитик, юрист; Павел Быковский, журналист, заведующий отделом политики в газете "Белорусы и рынок"; Юрий Дракохруст, политолог, обозреватель радио "Свобода".

Внимание! У вас отключен JavaScript, ваш браузер не поддерживает HTML5, или установлена старая версия проигрывателя Adobe Flash Player.

Скачать аудио (18.95 МБ)

Внимание! У вас отключен JavaScript, ваш браузер не поддерживает HTML5, или установлена старая версия проигрывателя Adobe Flash Player.

Открыть/cкачать видео (109.82 МБ)

Для начала напомню, о чем шла речь в первой части нашей программы. Что же говорили о белорусах эксперты и люди на улицах Минска?
Юрий Дракохруст: Магчыма, пра характары народаў, іх тэмпераменты можна казаць як пра тэмпераменты людзей. Дык вось, з гэтага тэксту вымалёўваецца вобраз нацыі меланхолікаў. Рускія (калі браць этнас у цэлым) – нацыя халерыкаў. Да таго ж рускія – экстраверты, калі карыстацца тэрмінам Юнга, а беларусы – інтраверты.

Из опроса на улицах Минска: Нас просто взяли и заставили измениться. Но мы изменились в лучшую сторону.
Андрей Сытько: Наша преступность отличается от соседней тем, что у нас больше бытовой преступности. Это преступления, совершаемые в семье, компании, у себя дома или у кого-то в гостях.

Из опроса на улицах Минска: Из отрицательных черт – лень у людей бывает. Плохие взаимоотношения.
Сергей Хоревский: З маіх назіранняў, калі ты адзін едзеш у электрычцы, у пустым вагоне, то беларус, зайшоўшы, беспамалыкова вызначыць самую супрацьлеглую ад цябе кропку. Расеец заўсёды падсядзе, каб загаварыць.

Из опроса на улицах Минска: Из отрицательного – "абыякавасць".

Открыть/cкачать видео (12.98 МБ)

Андрей Сытько:
Откуда у человека появится тяга к гражданскому обществу и доверие к кому-то, если фактически он продолжает в конце ХХ - начале ХХI века, заниматься тем, чтобы в первую очередь обеспечить себе жизненное пространство и себе и своей семье условия для проживания? Сам по себе призыв: "Давайте создадим гражданское общество!", а вы попробуйте объяснить простому человеку, для чего ему проявлять активность.

Более того, простой человек ("простой и некнижный", как сказано в Писании) не будет нас слушать, просто потому, что мы, на его взгляд, "зарвались". Как я читала в белорусских сказках, как я читала у этнографов, традиционный белорус недоверчив к представителям власти. А рядом с представителями власти в его иерархии находятся те, кого он считает более сильными, более выгодно расположившимися в жизни. Например, для крестьянина это горожане. Если он живет в городе, то это люди, которые живут в центре города, интеллигенция – все, кто кажутся ему "трепологами". Андрей, вы были представителем власти, расскажите о вашем опыте…
Андрей Сытько:
Общаясь со своими коллегами, которые работали в самых разных регионах Беларуси, я часто слышал интересную вещь: до сих пор на Гродненщине и Витебщине немолодые, правда, люди снимают обувь, выставляют ее на крыльце у входа в административное здание и идут заниматься своим вопросом.

Сергей Хоревский: Такіх прыкладаў я не ведаю. На маю думку, калі пісаў Кудрынскі, яшчэ не прайшло адно пакаленне пасля адмены прыгону. Дзіўна чакаць ад учорашніх рабоў іншага погляду.

Теперь же прошло много поколений…
Сергей Хоревский:
Я аб’ехаў усю Беларусь і не памятаю, каб мне хто шчыра прызнаваўся ў любові да ўлады.

А сколько процентов белорусов доверяют власти?
Юрий Дракохруст:
Магчыма, карані гэтай угодлівасці ляжаць даволі глыбока. У любым грамадстве ёсць пэўны падзел паміж вышэйшымі і ніжэйшымі класамі. Адносіны паміж імі бываюць розныя, у тым ліку і напружаныя. У Беларусі гістарычна паміж вышэйшым і ніжэйшым класам, акрамя чыста сацыяльных падзелаў, часта былі і рэлігійныя, і моўныя адрозненні. Эліта размаўляла па-польску, а просты люд размаўляў па-простаму. Сярод эліты пераважалі каталікі, а сярод простага люду была значная частка праваслаўных. Такое ўражанне, што гэты трайны бар’ер нараджаў такое адчужэнне народа ад паноў, якога не было хіба ні ў адным суседнім народзе. І тое, што ў 1994 годзе фактычна ў адзінай краіне былога СССР прэзідэнтам абралі, так бы мовіць, мужыцкага цара, - гэта паказнік таго ж самага: як народ дагэтуль грэбліва ставіцца да сваёй эліты.

Фрагмент из предвыборных дебатов 1994 года.

Вопрос Юрия Дракохруста, радио “Свобода”: Уважаемые господа кандидаты! Вы оба ратуете за тесный союз с Россией. В этой связи у меня к вам вопрос: с вашей личной точки зрения, каков минимальный набор элементов суверенитета, который нельзя уступать ни при каких обстоятельствах?

Александр Лукашенко: Я суверенитет объемом не измеряю.
Юрий Дракохруст: Хаця ўжо і сацыяльная структура змянілася, і гэты моўна-рэлігійны падзел сышоў у нябыт. Але засталося гэта непрызнанне за панамі права панстваваць.

Сергей Хоревский: Я хацеў удакладніць, што сітуацыя з Беларуссю не ўнікальная. Такая ж сітуацыя была ў Літве, нават яшчэ ў большай ступені, чым у Беларусі. Таму што літоўскую мову паны дакладна не маглі разумець. І гэтак жа было ва Украіне. Што датычыцца нашых паноў у часы аўтарства Кудрынскага, то 43% дваран у беларускіх губернях сцвярджалі, што іх родная мова — беларуская. Беларусамі лічылі сябе Гуттэн-Чапскія, некаторыя Радзівілы, Скiрмунты. Запісвалі роднай мовай беларускую 60% настаўнікаў, 20% лекараў, 40% чыноўнікаў.

Павел Быковский: Хутчэй можна казаць пра сацыяльную дыстанцыю. Памятаеце: “Маліся да Бога, каб я панам ніколі не быў”. Тады гэта ўспрымалася як рэч, якая адрознівае просты народ, які быў беларускім, ад кіруючага класа. Але зараз гэта ўспрымаецца зусім па-іншаму. Калі ўжо казаць пра пытанне недаверу і праблемы пабудовы грамадзянскай супольнасці, то давер мусіць мець нейкія падставы, нейкае канкрэтнае дзеянне, якое будзе зразумелым. Павінна быць самаарганізацыя, і яе прыклады я бачыў. Калі казаць пра іншае, то ў нас ёсць, так бы мовіць, імпартаваная грамадзянская супольнасць, калі мы проста запазычылі пэўныя ўзоры. Вось яны, можа быць, сапраўды не ўспрымаюцца шырокімі масамі.

Але ёсць формы грамадскасці, якія ўзнікаюць самі, з’яўляюцца на самім месцы. Гэта можа быць змаганне супраць забудоваў. Напрыканцы перабудовы, у пачатку 90-х, самі па сабе ўзнікалі розныя страйкамы, прафсаюзы, творчыя суполкі.

Давайте будем честными, в 90-е народ почувствовал слабину власти. В 90-е директора заводов говорили народу: "Идите к Дому правительства и просите денег у них. Нам вам платить нечем".
Павел Быковский:
Сапраўды былі акцыі чырвоных дырэктароў, якія хацелі такім чынам выбіць ільготы ў рэжыма. Урад Кебіча сапраўды мусіў адказваць на такія выпады. Цяперашні ўрад з такой праблемай не сутыкаецца. Але разам з тым самаарганізацыя ўзнікае.

Но мне бы хотелось вернуться к теме отношения народа к представителям власти. Как оно изменилось за 100 лет?
Андрей Сытько:
Я думаю, что людей, которые не доверяют власти вообще и представителям власти каким бы то ни было в частности, намного больше. Просто надо знать, что советский строй воспитал у человека двоемыслие.

Советский строй, или оно и прежде было?
Сергей Хоревский:
Я думаю, гэтае раздваенне з’явілася з яшчэ ранейшых часоў.

Андрей Сытько: Может быть. Но фактически во всем, где нужно подписать и поставить свой голос, оно будет одним, а собственные мысли после того, как переписчик ушел и дверь закрылась, будут другими.

Юрий Дракохруст: Я згадзіўся бы са словамі Андрэя, толькі ў крыху іншым сэнсе. Ён кажа пра тое, што нібыта людзі насамрэч не давяраюць уладзе. А проста калі іх прыперці да сценкі, яны скажуць, што давяраюць. На мой погляд, сітуацыя складаней: людзі насамрэч і давяраюць, і не давяраюць уладзе. Мы бачылі падчас дэвальвацыі паводзіны людзей. А з другога боку - рэальна спадзяюцца менавіта на ўладу, і абсалютна шчыра. Сказаць нашаму чалавеку: “Вы не думайце, што ўлада вам штосьці дасць. Круціцеся, знаходзьце магчымасці. Улада вам нічога не павінна і не абавязана”, дык ён спытаецца: “Як гэта? А хто павінны? А хто абавязаны? На каго спадзявацца?”

Тое, што сказаў Андрэй, таксама ёсць. Калі з трыбуны трэба сказаць добрае слова за ўладу, гэта не заржавее. Але мне здаецца, што і ўнутры самога чалавека два такія супрацьлеглыя, але абсалютна шчырыя імпульсы.

Андрей Сытько: Я частично согласен и не согласен. Во-первых, случись что, естественно, побегут к представителям правоохранительных органов. Но был момент, когда бежали не к ним, а к бригадирам организованных преступных сообществ, потому что они решали по-людски и без проволочек, как считали те, кто бежал к ним за помощью. Если можно решить как-то семейно, кланово, через знакомых и не особо официальным путем, хотя через представителя официальной организации, наши граждане решат таким образом. Это считается надежнее.

Во-вторых, отношение к представителям власти, особенно среди сегмента “некнижных” людей. В глаза тебе даже честь могут отдавать. Иногда могут отвесить полупоясной поклон. Могут улыбаться, могут даже показушно бояться. Но если ночью ты будешь идти по улице, ты можешь получить нож в спину от этого же человека, который делал вид, что тебя уважает и боится.

Насчет того, что наш народ очень рассчитывает на власть… У нас рассчитывают на одиноко и очень далеко сидящего чиновника. А те, которые рядом, плохие, потому что они неправильно докладывают, неправильно исполняют. Одинокий и далекий не успевает ими руководить, потому что думает об очень большом. Это очень четко видно: когда жалуются, жалуются сразу кому-то далеко и очень высоко сидящему, минуя инстанции. Он единственный хороший, потому что мы его не можем пощупать.

Второй момент: очень многие представители власти не умеют разговаривать с простым народом на его языке. Я не говорю, что надо опускаться до матерщины. Но многие представители власти, в том числе вышедшие из народа, резко начинают дистанцироваться: “Мы не ваши, мы не с вами, мы вообще вас не понимаем. Мы голубая кровь и белая слоновая кость”. Народ понимает: “Это не наши люди, мы им не верим, потому что они нас не любят и не жалеют. Они не говорят с нами на нашем языке”.

С другой стороны, почему надо жалеть? Некоторое время назад интернет всколыхнуло одно из неформальных, но публичных высказываний Светланы Калинкиной, о которой наш собеседник Юрий Дракохруст делал передачу и писал блог, поэтому я не буду заострять на этом внимание. Дело касалось рабочего “Борисовдрева”, который, по мнению, безусловно, уважаемой мною Светланы и многих других людей, должен уйти со своей работы и не мучиться там за 2 млн. А недавно появился текст Алеся Горского относительно ткачих, куда более брутальный. Аргументация такова: пусть уходят, организовывают свои предприятия, уезжают, гастарбайтерами работают. Словом, мы видим с одной стороны колоссальную непредприимчивость, с другой стороны – осуждение этих рабочих людьми более предприимчивыми. Реально ли существует эта непредприимчивость? Или, может быть, это верность профессии, месту?
Андрей Сытько:
Очень многое зависит от того, где человек живет. Я не сказал бы, что в регионах, которые граничат с Украиной и Россией, бытует предприимчивость. Приобретают товары у нас и перепродают в России и обратно: такое челночничество на сельском уровне. Крадут урожай и продают его россиянам. Эта предприимчивость существует, но она завязана на месте, где живет человек. В одной местности хорошо растет малина и проходит рядом трасса, по которой ездят перекупщики. Можно растить эту малину и в сезон зарабатывать очень хорошие деньги. Кто-то живет на болоте, продавать некому, а ехать ему далеко, тем более что зарплату он получает копеечную. Я думаю, что предприимчивость где-то больше развита, а где-то недоразвита.

Вот как это Кудринский объясняет: “Для предприимчивости нужна вера в себя. Белорус не воспитал в себе этой черты. Слишком оборотливого белоруса засмеют соседи. О нем говорят, что он отбился от роду, захотел чужого хлеба. Только крайняя нужда заставляет белоруса предпринять поиски заработать на стороне”.
Сергей Хоревский:
Я мушу згадзіцца з усімі, так выйшла. Канешне, у цэлым беларусы менш прадпрымальныя, чым суседзі ў Рассіі, Украіне, Літве. Канешне, генезіс непрадпрымальнасці – прыгоннае права, калгасы. Пакаленне людзей без уласнасці, без уласнай зямлі. Мара прыдбаць свой кут так і засталася марай. У часы Кудрынскага, на пачатку ХХ стагоддзя, вельмі моцна развілася так званае адыходніцтва. У некоторых рэгіёнах (на Паўночнай Віцебшчыне) са ста хат 67 гаспадароў адпраўляліся на адыходныя промыслы ў Рыгу, Кёнігсберг. То бок ёсць умовы і перадумовы. Канешне, калі чалавек сядзіць у гэтай чарнобыльскай зоне, цалкам спадзяецца на дзяржаву і дзяржава песціць у ім гэтае ўтрыманства, чакаць, што яны раптам возьмуцца на галаву і з’едуць у Амерыку, не выпадае. Але колькі беларусаў сёння працуе ў той жа Расіі.

Павел Быковский: Тут ёсць шмат фактараў. Возьмем цягнікі, якія ідуць на Маскву: вы там убачыце шмат людзей з маленькіх гарадкоў, асабліва калі браць плацкарт. Фактычна ўсе білеты прададзены, бо людзі едуць на заробкі і назад. У нас ёсць мястэчкі, у якіх няма працы для такіх людзей, якія хочуць нешта прыдбаць сабе. Прадпрымальніцкія людзі з'язджаюць. Але разам з тым Беларусь вельмі моцна змянілася. Пасля Другой сусветнай вайны яна стала індустрыялізаванай. Людзі трапілі на вялікія прадпрыемствы адразу з вёскі, і яны прызвычаіліся да гэтых прадпрыемстваў.

Гэта тая сям’я, у якой яны прызвычаіліся жыць. Мая бабуля, калі ўжо выйшла на пенсію, вельмі доўга хадзіла на той самы завод, дзе яна раней працавала. Не таму, што ёй былі вельмі патрэбныя тыя грошы (хаця яна так казала), а таму, што яна прызвычаілася быць запатрабаваным чалавекам і працаваць там, дзе ўсе яе ведаюць і паважаюць.

Зусім інакш сітуацыя адбываецца ў ЗША, дзе людзі вельмі часта мяняюць працу і мясцовасць. Але там ёсць вялікая традыцыя прадпрымальніцтва. Таксама ў Беларусі вельмі моцна адрозніваецца этыка там, дзе доўга была савецкая ўлада, і там, дзе яе было менш.

Сергей Хоревский: Да нядаўняга часу быў парадокс, што якраз у Заходняй Беларусі былі мацнейшыя калгасы. У людзей сэрца балела: як гэта не падмыць, не падаіць карову... Калгасы-міліянеры да нядаўняга часу лепш пачуваліся менавіта ў Заходняй Беларусі.

Павел Быковский: Скажам, за камуністычным часам у Польшчы дзяржава была не адзіным працадаўцам. Шмат людзей працавалі на зямлі, якая фактычна належыла ім. Яны не баяліся страціць працу, што ў савецкай і сённяшняй Беларусі з’яўляецца важным фактарам для шмат каго. Каля 85% працоўных местаў – на дзяржаўных прадпрыемствах.

Меня сейчас интересует не политика в отношении предпринимателей: мы об этом знаем, что об этом говорить. Меня волнует, имеет ли эта политика опору в белорусском крестьянском менталитете.
Юрий Дракохруст:
Усё ж такі мне здаецца, што ў ім адбыліся змены, як ні ў чым іншым. Дарэчы, можна звярнуць увагу на частку цытаты Кудрынскага, што беларус не будзе праяўляць ініцыятыву, пакуль лёс не прымусіць. Але лёс прымушаў. Напачатку 90-х гадоў чаўночніцтва набыло масавы характар, калі фактычна абрынулі статусы велізарных сацыяльных груп. У прынцыпе, у значнай ступені сучасны бізнэс і паўстаў з таго масавага працэсу, у якім удзельнічалі сотні тысяч, хіба не мільёны людзей. Я не ведаю, як што мянялася на працягу стагоддзяў, але па гэтых 20 гадах можна сказаць, што ўзровень легітымнасці прыватнага бізнэсу вырас вельмі істотна. Калі напачатку 90-х гадоў прадпрымальныя людзі ўспрымаліся як злодзеі і жулікі, то зараз гэта рэспектабельны занятак, і людзі хочуць, каб дзеці займаліся гэтым. Іншая справа, што ёсць такі фактар, як імкненне калі не да спакою, то да размеранага парадку жыцця.

Сергей Хоревский: Да стабільнасці.

Юрий Дракохруст: Справа ў тым, што яна можа быць цяжкай, гэта стабільнасць. Самае кепскае, нязвыклае і непрыемнае - гэта неабходнасць круціцца, мяняцца, хутка рэагаваць на новыя раздражняльнікі, новыя выклікі. Лепш хадзіць на МТЗ 20-30 год, цяжка працаваць, але калі ўсё размерана, вядома: калі ты туды прыйдзеш, што ты там будзеш рабіць. Некаторыя вельмі эфектыўна кідаюцца сёння туды, заўтра сюды. Але як нацыянальнае этнічнае цэлае беларусы гэта не надта любяць.

Я вспоминаю, что у челночничества все-таки было женское лицо. И это было лицо учительницы младших классов. Мужчины довольно долго были, что называется, "застабилами". Они долго держались своих небольших зарплат на своих заводах. Кстати, мы плавно подошли к следующему вопросу. Мы говорим о стабильности, о тяге к стабильности, о важности привычки, о важности малого комфорта. Но Кудринский пишет следующее: "Кажется, трудно найти на свете человека менее требовательного, чем белорус. Он как бы назло всем стремлениям к лучшему любит самое неудобное положение. Если около многих белорусских сел есть места возвышенные, красивые, удобные, то белорус ни за что не пожелает сделать их местом своего жилища. Он войдет в трущобу, в трясину, в болото, в сырое место и там обживется".
Андрей Сытько:
Я вспомнил одну интересную деревню в Гомельской области, в Добрушском районе. Там асфальт, неплохие дома, люди живут, в принципе, неплохо. Сейчас уже меньше, но одно время водили караваны контрабандистов из России и обратно, наверное, еще партизанскими тропами. Интересно, что асфальт там положили в конце советской власти, когда пришел очень молодой председатель, пригнал туда технику. Он договорился с шабашниками из Грузии, которые построили кустарный асфальтовый заводик и заасфальтировали деревню. Этот председатель заказал на тот момент дефицитные стиральные машины, построил банно-прачечный комплекс. И тут его сняли, потому что кто-то стал писать анонимки, что слишком круто развернулся молодой человек. Банно-прачечный комплекс разграбили: он стоит пустой, там ничего нет, машины "разнесли". Никто туда не ходит стирать. Асфальтовый заводик стоит до сих пор. Там огромное озеро из смолы, ее берут для хозяйственных нужд, вырубают топорами. Но починить асфальт, который положил председатель, ни у кого не возникает идеи.

Кудринский пишет: “Белорус – это человек минимума комфорта". И дальше он рассказывает о телеге, если вы помните. "Белорус вполне может срубить себе более удобную телегу, потратив несколько больше труда и несколько лишних бревен, но ему и так хорошо". Неудобная телега с одной стороны и с другой - вакханалия злобы по отношению к владельцу Porshe Cayenne, который сбил насмерть ребенка. Несчастный случай, нарушение. Но речь идет не об этом. Речь о том, что он ездит на хорошей машине.
Павел Быковский:
Канешне, далёка не кожны можа сабе дазволіць набыць дарагую рэч у Беларусі. Але разам з тым мне падаецца, што такая нянавісць да гаспадароў нейкай шыкоўнай маёмасці адначасова ёсць і няма ў беларускім грамадстве. Ёсць людзі, якія вельмі актыўна яе выказваюць, але разам з тым ёсць людзі, якія ціха працуюць, каб атрымаць такі самы ўзровень камфорта.

Сергей Хоревский: Што датычыцца любові да дыскамфорта, я ўпэўнены, што сёння гэтага дакладна няма. Нежаданне штосьці рэзка і радыкальна мяняць у сваім жыцці – гэта і ёсць любоў да пэўнага камфорта.

"Его жизнь дискомфортна, но в этом он видит свой комфорт"?
Павел Быковский:
Душэўны камфорт – гэта адно. А з другога боку – гонка за новым айфонам новай мадыфікацыі.

Сергей Хоревский: І вось каго дакладна не абвінаваціш у нелюбові і нежаданні мець камфорт, дык гэта нашу дарагую моладзь.

Андрей Сытько: С одной стороны... Я работал по нескольким делам, когда мне приходилось расследовать убийства, совершенные полешуками, отселенными после Чернобыля в другие белорусские деревни, где им выделили улицы. Они так и назывались – "чернобыльские улицы". Они долгое время жили только своей общиной. У них даже на краю деревни был построен свой магазин, в общий они не хотели ходить. Когда я допрашивал их односельчан, практически через одного на мой вопрос, как они характеризуют жителей этой улицы, они рассказывали одну и ту историю. Когда их только переселили в свежеотстроенную улицу, в свежеотстроенные коттеджи, они "пачками" выбрасывали ванны и туалеты, которые были встроены в дома. Новоселы говорили, что они им просто не нужны, и строили туалеты-"скворечники" на краю огорода. Односельчане называли их "людзі з лесу". Видимо, за мрачный нрав и нелюдимость.

С другой стороны, анализируя контент социальных сетей и форумов белорусского сегмента, я часто читаю выпады гостей из России по поводу того, что "вы, белорусы, нытики". Кто-то пишет: "Я вижу, сколько у вас автомобилей Lexus, сколько у вас "Мерседесов", кто на чем ездит. У вас в принципе нет такого количества автохлама, как в некоторых российских городах. Вы, ребята, утрируете и плачетесь". В этой связи я думаю, уж не традиция ли это такая? Не надо пугать удачу, лучше сказать, что я живу плохо, а жить, наоборот, хорошо, чем выпячивать это на публику.

Цитата из Кудринского: "Даже имея кое-какой материальный достаток, белорус примет все меры, чтобы скрыть его, показаться нищим, разыграть Лазаря".
Юрий Дракохруст:
Я бы сказаў, што тут не толькі функцыянальнае, як у Кудрынскага: каб пан не адабраў. І паміж сабой так не прынята. Прычым людзі могуць нават разумець, што становішча твайго суразмоўцы не такое уж і кепскае, але так прынята. Як у амерыканцаў, хоць ты там памірай, прынята казаць “Just fine”, што называецца, трымаць усмешку, так у беларусаў прынята наадварот.

Из опроса на улицах Минска:

Какие положительные и отрицательные черты характерны белорусам?
Отрицательное, что они всегда мирятся с тем, что так случилось. Вышел такой закон – они согласились, значит, ничего не произойдет. В других странах выступали бы хотя бы какие-то профсоюзы, а у нас "памяркоўны народ": опустили голову и дальше делают. Положительное: что они всегда гостеприимны. Это самое положительное.
Отрицательное: экономность, осуждение, сравнение с другими. А положительное: осталась доброта, сердечность, взаимопонимание (правда, его уже очень мало).
Чистота, аккуратность, чистота нравственная, доброта, честность. Большая широта души. Мы можем помочь, даже не спрашивая, дадут нам за это денежку или нет, открытость, доброжелательность, гостеприимность.
Положительные: доброжелательность. Отрицательные: белорусы экономят на многом, отказывают себе во многом.
Толерантность, "памяркоўнасць" и вообще "абыякавасць".
Жадность и щедрость, как-то так.
Внимание! У вас отключен JavaScript, ваш браузер не поддерживает HTML5, или установлена старая версия проигрывателя Adobe Flash Player.

Открыть/cкачать видео (26.55 МБ)

Насколько реально эти качества присутствуют в белорусском народе?
Юрий Дракохруст:
Так, беларусы дастаткова смірныя. З аднаго боку, яны, магчыма, і самі ад гэтага пакутуюць, што яны не дамагаюцца нейкіх станоўчых пераменаў. Але, з іншага боку, яны і не кінуцца ў нейкую вар’яцкую авантуру, у бунт, як пісаў расейскі класік, “бессмысленный и беспощадный”. Не бывае кепскіх тэмпераментаў. Напрыклад, у некаторых сітуацыях меланхолік аказваецца больш паспяховым, чым халерык. Я думаю, што нельга так раскласці беларусаў на добрыя і кепскія якасці. Гэта проста розныя ракурсы аднаго і таго ж.

Павел Быковский: Разам з тым, некаторыя названыя якасці – гэта штампы, якія нам убіваюцца ў свядомасць і якія не адпавядаюць рэчаіснасці. Напрыклад, тая самая талерантнасць беларусаў да прадстаўнікоў іншых нацый. Я са свайго досведу магу сказаць, што ёсць не тое каб нянавісць да іншых нацый, але доўгі досвед незмешвання. Да таго пакуль беларусы не перабраліся ў горад, асабліва не змешваліся. Прычым жылі побач і беларусы, і габрэі, і рускія, і палякі. Беларусы не вельмі забыліся на тыя адрозненні, якія былі раней.

То есть этническая толерантность у нас во многом преувеличена. Я думаю об этом, когда читаю форумы на родном TUT.BY и не только на нем, потому что на других сайтах (не будем называть их, все собеседники их и так хорошо знают) этническая интолерантность просто пышет. И это даже не интолерантность, это ненависть.
Андрей Сытько:
Не скажу, что ненависть пышущая и на острие ножа, но есть неприятие многих моментов национального плана. В одной и той же дискуссии может быть сказано, что русские плохие, украинцы плохие, поляки плохие, американцы все плохие, евреи ужасные, грузины плохие… Можно перечислять весь бывший Советский Союз и вообще глобус крутить. Миф о толерантности в принципе уже нужно развеивать. Нужно идти дальше и говорить о том, как с этим цивилизованно бороться, воспитывать в человеке уважение к представителю другой нации, а не жить старыми понятиями, что у нас все хорошо, мы всех любим и со всеми дружим.

Толерантность к представителям сексуальных меньшинств также отсутствует. Если говорить о европейскости, то нам еще работать и работать. И вот что интересно: "памяркоўнасць", этот штамп очень умело используется. При каждом удобном случае с высоких и не очень высоких трибун всегда ставится жирная точка: "Белорусы, мы же толерантные. Мы же "памяркоўныя". И на этом закончим. Никаких у нас проблем нет".

Ну да. Симптом любви к родине - не обязательно квасной патриотизм, который требует ее исключительно возвышать. Сергей, так каковы белорусы? Вы начинали этот разговор, вы его и завершите.
Сергей Хоревский:
Беларусы набылі многа станоўчых рыс. Канешне, разам з ростам адукацыі, са зменай побыту, з патрабавальнасцю куды большай, чым у тых жа ўкраінцаў ці расейцаў, менавіта побытавай чысціні. Разам з тым цяжка не заўважыць, што беларус ХХI стагоддзя мае мноства адмоўных рыс. Канешне, гэта крайні эгацэнтрызм, крайні меркантылізм, неталерантнасць. Забаюківалі адзін аднаго з часоў перабудовы гэтай талерантнасцю. Насамрэч ёсць нянавісць да ўсяго іншага, не такога, як ты, да чалавека іншай мовы, іншай расы, іншых паводзін, палітычных апанентаў (калі на тых жа форумах пачытаць, палітычныя апаненты гатовы проста распяць адзін аднаго пры першай жа нагодзе).

И что любопытно, больше всего не любят тех, кто пытается найти какой-то консенсус, общий язык, примирить людей и начать, наконец, делать общее дело. То есть нейтралов.
Сергей Хоревский:
Як бы асабіста я ці вы не ставіліся да гэтага тэкста, які мы сёння аглядалі, гэта добрая нагода пагаварыць пра тое, якія мы ўсё ж такі самі ёсць, глянуць у сваё нейкае люстэрка. У рэальнасці беларус куды менш гасцінны за сярэдняга літоўца, ведаю па сваім досведзе. Беларусы абсалютна не хрысціянскі народ у масе сваёй. Я думаю, абсалютная большасць ведае, які сёння год па кітайскім календары, але з цяжкасцю прыгадае, якое бліжэйшае рэлігійнае свята. Час ўжо паглядзець праўдзе ў вочы і ўбачыць, якія мы ёсць. Яшчэ цікавей: якімі мы станем. Безумоўна, адзін аднаго заспакойваць, запэўніваць у рахманасці і памяркоўнасці – гэта згубна. Таму што пры якім-небудзь іншым павароце, барані Бог, хтосьці будзе мець адпаведныя рычагі, каб выявіць тое, што ён ананімна піша на форумах, я думаю, што для многіх гэта будзе нечаканасцю. Таму гэтая наша размова мае на мэце ў тым ліку і спробу наблізіць нас, розных, адзін да аднаго і паглядзець праўдзе ў вочы.

Итак, сегодня с вами была программа "Без ответов". Тема ее - "Загадочный ум белоруса, или Изменились ли мы за 100 лет?". С нами были: Сергей Хоревский, Андрей Сытько, Павлюк Быковский, Юрий Дракохруст и я, ваша покорная слуга, Юлия Чернявская. Увидимся!

Автор и ведущая программы - культуролог и литератор Юлия Чернявская.
-15%
-10%
-30%
-50%
-25%
-40%
-10%
-50%
0067150