Подпишитесь на нашу ежедневную рассылку с новыми материалами

Новость дня


фотоСегодня мы живем в такой период, когда дефицит личностей, способных на поступок, стал едва ли не национальной чертой белорусов. Но даже самые серые времена не в состоянии скрыть яркую личность. Андрей Санников – чрезвычайный и полномочный посол, накануне референдума 1996 года ушел в отставку с поста заместителя министра иностранных дел. В недалеком прошлом – специалист по разоружению, создававший Национальное агентство по контролю и инспекциям. Сегодня – координатор по международным связям гражданской инициативы Хартия’97, один из лидеров демократических сил Беларуси.

Продолжатель рода Санниковых, давших нашей стране целый ряд незаурядных личностей. Его дед, Константин Санников, был одним из создателей Купаловского театра и белорусской театральной педагогики. Отец – известный театральный критик, специалист не только по белорусскому, но и испанскому и кубинскому театрам.

- Андрей Олегович, а о чем вы думаете, проходя по проспекту Скорины, мимо мемориальной доски своего деда?

- Я редко хожу в той части проспекта. А когда прохожу - парадоксально, но сразу вспоминаю, как она делалась. Решение о ее установке было принято еще в 1965 году, но оно не выполнялось, и возможность такая появилась только к столетнему юбилею моего деда…. К этой же дате готовился выход его книги. Все уже было готово, но к маю 1996 года мы не успели. А тут как раз случилась моя история, – ушел в отставку. Получилось, что деду аукнулась его же фамилия, – Заметалин, бывший тогда заместителем главы администрации президента, вычеркнул из плана издательства "Мастацкая літаратура" книгу, которая уже была готова к изданию. Мы боялись, что и установка мемориальной доски не случится, но ее все-таки установили. Кстати, думаю, что здесь не обошлось без влияния тогдашнего председателя горисполкома Владимира Ермошина, который решился на установление, невзирая на то, что я уже был в оппозиции и ему за это могло крепко "нагореть". Если это так, то огромное ему спасибо.

- Вы пришли в МИД на работу при Лукашенко. Вас не беспокоило, что придется работать под его началом?

- Я шел работать не к Лукашенко, а в МИД. К тому же я шел работать с человеком, которого уважал, – с Владимиром Сенько. Он пригласил меня быть его заместителем, и я - после серьезных размышлений - согласился. Тогда, при всей одиозности Лукашенко, политика страны еще не повернулась в сторону авторитаризма. Это был 1995 год. У нас был подписан рамочный договор с Евросоюзом, и казалось, что эту линию, линию вхождения Беларуси в Европу, можно будет отстоять, несмотря на негативное впечатление от главы государства.

- Но был референдум 1995 года, который должен был вас насторожить.

- Слово "насторожить" не совсем точное – тогда я понял, что уйду. Само предложение этого референдума и то, куда разворачивалась политика Лукашенко, – этого было достаточно, чтобы понять, что мне не по пути с этой властью. Все стало достаточно понятно, когда избили депутатов. Кстати, в этот день где-то около 5 часов утра мне позвонил Валентин Голубев, и рассказал, что случилось. Я мог бы уже тогда подать в отставку, но было много незаконченных чисто профессиональных дел, которые были важны для государства независимо от того, кто им руководит. Это касалось договоров по разоружению, Центрально-европейской инициативы, куда нас долго не принимали, и других проблем, где нужно было отстаивать позицию суверенной Беларуси.

- Каковы ощущения человека, который подает заявление об уходе с должности заместителя министра иностранных дел?

- Очень хорошо помню этот момент. Накануне референдума Лукашенко подписал один из указов, в котором прямо говорилось о применении силы в случае неповиновения парламента. Такого принимать было нельзя, а значит – надо было уходить. Было подряд четыре дня праздников, а когда они закончились, я положил на стол министру заявление об отставке. В нем говорилось, что я не согласен с политикой Лукашенко и не считаю возможным занимать должность заместителя министра.

- Сенько вас удерживал?

- Нет. Он просил не горячиться, но прекрасно понимал, что удержать меня невозможно. Накануне мы сделали серьезное заключение на имя Лукашенко о том, какие последствия его ожидают, если подходы во внутренней политике не будут изменены. Владимир Леонович просил отложить уход до референдума, но я объяснил, что после референдума решения будут приниматься в зависимости от его итогов, а результат и так понятен. В тот же день я передал журналисту Юрию Дракохрусту копию моего заявления об уходе. Попросил пока его не публиковать, – это была моя гарантия на тот случай, если что-то произойдет. А впереди была еще неделя нервотрепки.

- На вас пытались давить?

- Пытались давить, подкупать…. Но в один из дней я позвонил в Администрацию президента и сказал: вы не понимаете, что делаете, – я действующий заместитель министра, могу подписать любую бумагу, – потом не расхлебаете. Еще пригласил в МИД сначала шведских журналистов, потом Сашу Ступникова с НТВ – они отсняли со мной интервью…. Тогда же заявление было подписано.

- Наступил первый день, когда не нужно идти на работу в МИД…

- Это один из самых лучших дней. Я ведь "пахал" на работе с утра до ночи, а тут – полный выходной. Проснулся часов в 11, полез в ванну, выпил кофе, с наслаждением закурил…. Купил в магазине бутылку пива, принес, охладил, где-то взял воблу…. Этим днем я насладился в полной мере.

- А потом?

- А потом стояла дилемма, что делать дальше, ведь я уходил в пустоту, – не было никакого плацдарма. Хорошо уходить, когда есть куда уходить, но так было честнее… да и интереснее.

- Предложения о работе были?

- Предложений была масса. Многие из них были с тем расчетом, чтобы я не удалялся от официальных структур. Они касались и работы здесь, и за рубежом, – тогда я не был включен в какие-то из оппозиционных структур.

- А какой виделась оппозиция из министерского кресла?

- Сильной, сплоченной, энергичной. Но, должен оговориться, тогда время было другое. Чувствовалось, что оппозиция уверена в своих силах: памятен был 1991 год, когда был сметен коммунистический режим, а неудача с остановкой референдума 1996 года воспринималась скорее как "случайно оступились". Видимое движение сопротивления было сильнее, чем сейчас, поэтому можно было думать, что оппозиция последовательно и логично себя ведет.

- Как произошло сближение с кругами оппозиционных политиков?

- Я не был так уж далек от оппозиции, – у меня были достаточно ровные, хорошие отношения со многими политиками. Некоторых я знал очень близко, – с моим старым другом Валентином Голубевым мы часто обсуждали ситуацию. А непосредственно в работу меня вовлек Геннадий Карпенко, который однажды пригласил меня на заседание экономического комитета. Я предложил назвать этот комитет общественным коалиционным правительством, так и произошло. Туда вошли Карпенко, Шлындиков, Богданкевич, Захаренко, Ходыко и многие другие известные политики. Именно тогда началась активная работа в политике вне государственных структур. И сразу прекратились предложения о работе, которые поступали раньше.

- Внешнеполитическая деятельность тоже прекратилась?

- Нет, абсолютно. Уходя из МИДа, я не ушел из сферы внешней политики. Продолжал активно поддерживать контакты, участвуя в международных визитах разного уровня. Например, шведы моментально организовали мне поездку в Стокгольм и встречу с министром иностранных дел. Постоянно приходилось принимать участие в международных конференциях разного уровня по безопасности и разоружению.

- А осенью 1997 года появилась гражданская инициатива Хартия’97?

- Да. Когда стало понятно, кто является группой влияния, появилась Хартия. Если вспомнить 1996-97 годы, то можно с уверенностью сказать, что это были годы журналистов – совершенно безусловная корпоративная солидарность и заряженность на одну цель. Мне очень нравилось, как тогда работала независимая пресса: во-первых, газеты интересно было читать, – они отвечали тому, что думали люди; во-вторых, журналисты были в гуще событий и проводили акции, встряхивая все общество. И когда эта инициатива была предложена журналистами, сомнений не возникло. К тому времени я уже хорошо знал тех, с кем пошел дальше. Все, что связано с возникновением Хартии, было искренне и без претензий на какую-то долю "политического пирога". Я и сейчас уверен, что если бы тогда все демократические силы искренне включились в ситуацию, то мы бы добились всего, чего хотели.

- Победили партийные интересы?

- Победила ревность и настороженность и партий, и некоторых NGO. Партии у нас начали развиваться до свержения тоталитарной системы. В той же Польше была единая сила под общей маркой "Солидарности". В Сербии было уже сложнее, но партии смогли объединиться в единый союз "ДОС". В нашей ситуации партии пошли по пути партийного строительства и конкуренции идеологий, хотя недемократическое государство исключает успех такого пути. Отсюда многие проблемы с объединением.

- Как вам удалось открыть представительство оппозиционной политической структуры за рубежом, да еще в таком городе, как Брюссель?

- Это было сделано на личных связях. Когда мы его открыли, подумалось, а почему не создавали подобные представительства партии? Ведь мы не изобретали ничего нового, – фонды поддержки польской "Солидарности" существовали во многих странах мира.

- Какова была польза от открытия этого представительства?

- Это был мгновенный информационный прорыв. Офис был открыт для всех: туда приезжали руководители белорусских политических партий, там проводили встречи общественные деятели, проводили свои выставки белорусские художники. Главная бельгийская газета напечатала материал об открытии альтернативного белорусского посольства в Бельгии. За время нахождения нашего представителя в Брюсселе было принято 4 резолюции Европарламента по Беларуси. Данное направление работы могло создать такой щит международной солидарности, который не дал бы возможности принять нынешнее решение Парламентской ассамблеи ОБСЕ по признанию так называемого белорусского парламента.

- В феврале 1999 года на вас было совершено нападение боевиков РНЕ, и вы были на волосок от смерти. Как для себя вы называете этот инцидент: покушение, нападение?..

- Вначале думал, что это просто неудачное стечение обстоятельств. Дальнейшее развитие событий показало, что это было подготовлено. Об этом говорило многое: и визиты сотрудников милиции ко мне домой вместе с сотрудниками КГБ, и попытка шантажировать нас возбуждением уголовного дела против нас же, и поспешное прекращение расследования….

- Период начала 90-х годов был очень важен для внешней политики Беларуси. Чем вам пришлось заниматься в то время?

- В начале 90-х перед нашей страной стояла задача пробиться в равноправные партнеры к двум ядерным державам, и эта задача была к 1995 году выполнена, – мы стали участниками договоров по ядерному разоружению. Я был одним из первых белорусов, который переступил порог штаб-квартиры Североатлантического альянса. Затем готовил визит в Беларусь Генерального секретаря НАТО Манфреда Вернера. Он уделял большое внимание происходящему на территории бывшего СССР, и сегодня этого человека называют провидцем, поскольку он знал, что нужно делать НАТО с бывшими республиками СССР. При нем НАТО стал больше политической организацией, нежели военной.

- Вы готовили и первый официальный международный визит белорусского президента во Францию?

- Да, на это было потрачено много сил. Позже мы с послом Франции господином Жолифом обсуждали этот визит и сошлись на том, что если бы он состоялся в 1995 году, как и планировался, то это что-то могло изменить в нашей истории. Но визит был перенесен на 1996 год, когда уже было известно о референдуме, и белорусская власть просто использовала его для своей пропаганды.

- Театральные гены как-то сказываются на ваших контактах?

- Конечно. Например, в Америке у меня есть большой друг Элен Стюарт – создатель авангардного американского театра "Ля Мама". Театром она занялась после того, как фиаско на этом поприще потерпел ее брат. Постепенно раскрылся ее талант режиссера и благодаря ей мир узнал такие имена, как Сэм Шепард, Андрей Шербан… Она помогала таким выдающимся польским режиссерам, как Кантор и Гратовский.

Однажды в Нью-Йорке мы пошли на спектакль "Ля Мамы" вместе с Рыгором Бородулиным. Случилась совершенно непонятная вещь: Бородулин, не зная английского языка, реагировал на каждую сцену раньше американцев, чувствуя спектакль каким-то другим чувством. Наверное, чувством творческого человека, понимающего другого творческого человека без слов.

- Элен Стюарт не приезжала к вам в гости в Минск?

-К сожалению, нет. Хотя в Минск она хочет приехать давно, потому, что Беларусь для нее terra incognita. Когда мы с ней познакомились, еще существовал Советский Союз, но она уже тогда знала, что я из Беларуси. Сейчас она ездит по миру с небольшой группой своих учеников и в странах, куда приезжает, делает театральные проекты на основе местного мифологического материала. Я бы очень хотел, чтобы она осуществила в Беларуси один из своих проектов.

- Почему вы не стали работать в Европе, ведь возможности такие были?

- Возможности для продолжения карьеры в Европе были и остаются сейчас. Но дело в том, что комфортнее всего я чувствую себя здесь, дома, в Беларуси. А раз так, то я должен что-то делать, чтобы ситуация менялась здесь. Тем более я знаю, что она может меняться - и может меняться быстро. Что не смогли сделать коммунисты за 70 лет и нынешний режим почти за 9 лет – это уничтожить человеческий потенциал. Это невозможно объяснить: почему комфортно не в самой комфортной для жизни стране? Но здесь люди, с которыми хочется общаться, здесь обязательства, которые хочется исполнять…. Наверное, как это ни банально, это и называется словом Родина.

- Беларусь, по-вашему, может измениться? Она может взорваться так, как в начале 90-х?

- Я уверен, что может, хотя нам, безусловно, сложнее, чем Польше или Чехии. Мы только-только выкарабкались из-под советского штампа, как нас моментально задушили не наши символы. Мы смотрим по российским телеканалам документальные фильмы о Дасаеве или Харламове и восхищаемся ими, забыв про хоккеиста Сергея Шитковского, футболиста Александра Прокопенко, баскетболиста Ивана Едешко, которые были кумирами моей юности. Наверное, нам нужно скорректировать подход к своей истории и попробовать взглянуть на нее с другого ракурса.

- Прийти к Великому княжеству Литовскому через Прокопенко, Мулявина и Станюту?

- В нашей независимой прессе идет дискуссия о возвращении к истории Великого княжества Литовского, Речи Посполитой или теме разделов Польши. Это, безусловно, необходимо. Но, может быть, попробовать возвращаться в историю и через великие фигуры тех, кого мы застали при жизни – кем восхищались, кого любили?

В начале 90-х необходимо было вбивать людям мысль о том, что мы появились как нация не в 1917 году, а что у нас было ВКЛ и тысячелетняя история. Но потом нужно было вспоминать Беларусь собственную – Беларусь умных, талантливых, сильных людей, которых мы видели живыми. Нужно восполнить пробел между нами, живущими в XXI веке, и белорусами в рыцарских доспехах из далекого прошлого.

- Вы можете назвать конкретные фамилии?

- Безусловно. Если говорить об ушедших, это и художник Николай Селещук, незаслуженно забытый после смерти в середине 90-х, и Юрий Мироненко – выдающийся театральный режиссер. Ныне живущие и великолепно работающие Владимир Цеслер и Сергей Войченко, безусловно, заслуживают не только постоянных выставок, но и изучения, проведения мастер-классов. Владимир Угольник и Александр Растопчин – наши гитарные легенды. "Песняры", которых вспомнили после смерти Мулявина.

- "Песняры" в застойные годы безальтернативно удерживали первенство среди музыкальных групп СССР.

- "Песняры" не позволяли сомневаться, что Беларусь существует. Ведь почему-то Владимир Мулявин стал петь на белорусском языке, приехав в Беларусь из Свердловской области. Что-то зацепило его здесь. Что-то дало такую почву для творчества, какой он не ощущал нигде. Ведь даже такая музыкальная держава, как Украина, подошла к подобной музыке только сейчас через "Вопли Видоплясова" или "Океан Эльзы", а "Песняры" сделали это еще в начале 70-х.

- Но почему сейчас не появляются новые Мулявины, Селещуки, Прокопенко?

- Нет среды обитания, а, главное, узнавания творческих личностей. Для появления такой среды не хватает воздуха, не хватает свободы. А без такой среды не может появиться и история страны. Я имею в виду не историю из учебников, а историю личностей, фигур, которые определяют поколения.

- Вы очень увлеченно рассказываете о своей дипломатической работе. А вам комфортно находиться в оппозиции?

- В "оппозиции как институте" или "оппозиции как душевном состоянии"?

- В "оппозиции как душевном состоянии".

- У меня просто нет другого выхода. Мне, безусловно, некомфортно оттого, что у меня забрали любимую работу, но и заниматься ей в нынешних условиях я бы не мог. Сегодня я смотрю на своих бывших коллег, оставшихся в МИДе, с сочувствием.

- А в "оппозиции как институте"?

- В оппозиции как институте мне достаточно сложно. Иногда больно от бессилия – и собственного, и всех нас…. Всегда присутствует мысль: что нужно сделать, чтобы убрать наносное, чтобы убрать мелочи и привести демократические силы к общему знаменателю. Неверно, когда говорят, что демократов объединяет только ненависть к существующему режиму, – ерунда все это. Если бы было так, то оппозиционные группы уже давно бы нашли себя где-то за границей, или во власти, смирив свою ненависть.

- Сегодня вы открылись в новом качестве, когда выступили одним из главных инициаторов "Народного марша". Чрезвычайный и полномочный посол Андрей Санников выходит на улицу под лозунгом "Повысить зарплату, понизить квартплату!". Тоже не тянете повышение квартплаты?

- Да, мне тоже тяжело платить такую квартплату. Но речь сегодня идет не совсем обо мне, я-то в состоянии заработать на оплату своих счетов. Просто я знаю ту категорию людей, которая закалена войнами, – эти люди в состоянии выдержать все, но они будут тихо жаловаться и тихо умирать. Когда это осознаешь, понимаешь, что нужно что-то делать. Проще говоря, осознаешь ответственность не только за себя.

- Вы себя видите уличным трибуном?

- Нет, не вижу. Но я понимаю, что без этого никак. Все обращения к власти заканчиваются ничем; все попытки пойти парламентским путем заканчиваются ничем; все попытки воззвать к голосу разума через международное сообщество заканчиваются ничем. Если все это не дает результата, то приходиться идти прямым путем, а улица – это прямой путь в общении с властью.

- Вас возмущает пассивность белорусских граждан?

- Меня возмущает, что люди по любому поводу поднимаются даже в России, где за последние годы серьезных выступлений не было. Как только подняли коммунальные платежи, понизили реальные зарплаты, смехотворно повысили пенсии – сразу целые регионы взорвались выступлениями протеста. При нынешнем контроле российской власти, это тоже небезопасно, но люди знают, что это приведет к результату. Активность граждан – залог будущего рывка. Насколько плохо жили люди в переходный период в Латвии, Литве, Польше настолько мощным был экономический рывок в этих странах.

- Но там немаленькие коммунальные расходы.

- Да, немалые. Но все пропорционально, и эти расходы нивелируются высокими доходами – высокими зарплатами, высокими пособиями. В Беларуси все могло быть еще более эффективно, потому что была очень высокая готовность давать кредиты и инвестиции со стороны западных государств.

- О чем вы подумали, когда "Народный марш" поддержали женщины: Зинаида Бондаренко, Ирина Красовская, Татьяна Логинова, Людмила Грязнова, Ирина Толстик?

- Чувство благодарности и дополнительный эмоциональный стимул. Когда тебя поддерживают такие женщины – можно свернуть горы. А когда тебя поддерживает первое лицо государства, я имею в виду всеми любимую и узнаваемую Зинаиду Бондаренко, то здесь все ясно без слов.

- Давайте попробуем рассмотреть два пути развития Беларуси: самый плохой и самый хороший. Как выглядит самый плохой?

- Самый плохой – все остается, как есть. Это может привести к умиранию страны, – умрет все живое: культура, история, творчество. И много ли останется людей, готовых жить во всем этом? Лучшие либо будут умирать здесь, либо уедут. Я сужу по творческим людям, – сегодня они должны идти на поклон к хаму, чтобы получить право на работу, а затем работают, не реализуя свой потенциал.

Уважающее себя государство ценит личность и не позволит себе оставлять лишь удобных себе лизоблюдов, забывших о творчестве и безудержно угождающих власти.

- А лучший вариант развития событий?

- Если говорить прямо – отстранение от власти нынешнего руководства. Невежественная власть не дает развития ни экономике, ни творчеству. А создание новой ситуации высвобождает новые силы, энергию, эмоции, идеи.

- Кто ответственен за то, по какому пути начнут развиваться события?

- Только группа лидеров может взять на себя ответственность, а народ – это движущая сила только после того, как появляется лидер. Считаю, что эта группа может сегодня возникнуть и взять на себя ответственность.

- На сегодняшний день вы – это Я, или вы – это Мы?

- Безусловно, Я – это Мы. Мы – это люди, которые понимают, то, что делалось до сегодняшнего дня, – этот путь был не совсем верным. Все оппозиционные усилия до сегодняшнего дня каким-то причудливым образом встраивались в ту систему, которую создала власть. Встроенными в эту систему оказались политические партии потому, что они регистрируются властью; встроенными оказались негосударственные общественные организации потому, что они должны получить от власти разрешение на существование; встроенными оказались даже правозащитные организации, получая у власти разрешение на защиту граждан от этой самой власти. Сегодня уже очевидно, что нужен новый взгляд и новый подход.

- Этот новый подход сформирован?

- Он формируется сегодня. Пусть по-белорусски медленно, поступательно, но формируется. Для того чтобы понять ошибочность пути, нам понадобилось потерпеть поражения на президентских выборах, на выборах в местные советы. К сожалению, властью создана такая система, которая не позволит добиться успеха ни через какие демократические завоевания. Даже в начале перестройки через трудовые коллективы можно было добиться большего, чем сегодня через выборы.

- В вас что-то изменились за последние годы?
- Пожалуй, самое важное, что свобода, ощущение свободы и потребность свободы стали основным принципом в жизни.

Беседовал Ян НАВАГРАДСКИЙ, "Народная воля"

Хартия'97