Подпишитесь на нашу ежедневную рассылку с новыми материалами

Новость дня


Дорогие соотечественники!

5 сентября 2001 года от рака легкого скончался белорусский мыслитель, философ, культуролог, писатель Ким Иванович Хадеев. И педагог — вот это и было главное. При том, что лишь один раз прочел лишь один курс лекций на факультете, которым руководил его друг режиссер Владимир Рудов. Из дружбы прочел. Для этого "из дружбы" он работал в библиотеках больше года. А было ему тогда шестьдесят семь.

Ким прожил удивительную жизнь. Впервые он сел в тюрьму в 1948 году в 19 лет, будучи студентом БГУ, за открытый призыв к убийству Сталина с университетской трибуны. Затем — в 1962 году, в "оттепель": его ненавидели и боялись власти всех калибров и мастей. Сам он не боялся никого и ничего, кроме слепоты и потери друзей — в основном, молодежи, которую умел любить и понимать. А ведь любить тоже надо уметь. Когда-то его спросили: "Что такое любовь?" И он ответил: "Внимание".

С середины 50-х годов Ким был центром интеллектуальной жизни Минска. Его знали и уважали практически все известные и просто талантливые поэты, писатели, художники, скульпторы, многие из которых постоянно ходили к нему за советом. Его талант в полной мере использовали и ученые мужи: не имея возможность сделать карьеру, Ким зарабатывал на жизнь написанием диссертаций. За свою жизнь он написал 52 диссертации на 17 полярных тем – от медицины до юриспруденции — и разработал тексты проектов нескольких белорусских и российских государственных программ. Через посредников к нему обращались за помощью даже власть имущие, используя его ум, фантастическую эрудицию, потрясающую трудоспособность и талант. Во многом из-за этого Ким не успел дописать то главное, что сам считал делом своей жизни — философскую теорию двоичности ("навстречности", как он называл ее в последнее время) и роман-сказку, над которыми он работал десятки лет. Мы не пишем, что он — гений просто потому, что Ким ненавидел это слово по отношению к себе.

Но велик Ким не этим. Удивительной была атмосфера его крохотной квартиры, похожей не то на бомжатник, не то на книгохранилище. Это было место паломничества, проходной двор, где ежедневно толпилось по десятку людей — от студентов-гуманитариев до маститых режиссеров и государственных деятелей. Каждый искал и находил здесь внимание и интерес к собственной персоне — увы, никто из нас вниманием не забалован. Ким был удивительным собеседником. Ему было интересно абсолютно всё о каждом человеке. Он исключительно внимательно, как земский врач, выслушивал каждого приходящего, при этом требуя к себе обращения на "ты" независимо от возраста. Он в каждом находил что-то интересное для себя и — главное — для самого этого человека. Потому что нет более неуверенного и хрупкого существа в мире, чем человек. Особенно юный. Равнодушным Ким не оставлял никого. И шли к нему, и шли, и находили его поддержку, и платили – кто благодарностью и любовью, кто доносами и хулой. Ким не был добрым дедушкой — как говорится, "ни Боже мой", но он умел прощать. Хотя у него была своя градация изгнаний. "Вон отсюда!" — означало недовольство мэтра: надо было переждать, когда он остынет, а затем поскрестись в дверь, и лучше бы с какой-нибудь проблемой — Ким немедленно кидался на помощь, забывая о ссоре. "Вон отсюда на…!" – было страшно, но все же не безнадежно. А вот "вон на… с раскладушкой!" — это был конец. Правда, эта фраза предназначалась лишь подлецам из подлецов. Мерки подлости были Кимовы: в 1962 г. он даже не обиделся на человека, из-за которого на два года попал в тюремную психушку в Крестах (кстати, это время он вспоминал с удовольствием: "Какая там была библиотека!"), но больше никогда не пускал в дом человека, побившего собаку.

Ким обожал говорить. Он знал и помнил вещи, которых не знал и не помнил никто. Было интересно послушать не только его речения, но и воспоминания: он часто и подолгу жил в Москве, знал московскую элиту, и его там знали и ценили. Дружил с Ю.Кимом и Л.Аннинским. А кое с кем из знаменитостей он сидел – с Айхенвальдом, Улитиным и Асарканом. С лауреатом Нобелевской премии Жоресом Алферовым Ким учился в одном классе. Знавал Окуджаву и Высоцкого. На одном из его дней рождения пел Галич. Он любил Москву, а больше всех городов в мире любил Тбилиси. При этом не мог выучить дороги к друзьям тут, в Минске. Однажды хам-таксист "выкинул" его, уже почти семидесятилетнего, невдалеке от дома друзей в бандюжном Заводском районе, и он искал этот дом ночью два часа. Нашедши, с удовольствием рассказывал о том, как попутно, на той же ночной улице, его ограбил какой-то юный негодяй. "Такой забавный мальчишка", — с явным удовольствием говорил Ким. А после еще три часа комментировал переписку Астафьева с Эйдельманом.

Он умел "зажечь" в человеке божью искру. Умел и считал это главным своим делом — даже более важным, чем "двоичность" и сказка. В последние годы, годы болезни (на которую он "плевать" хотел: вероятно, потому и умудрился прожить с раком легкого и кучей сопутствующих хворостей три года — невероятный промежуток времени!) он, вынужденный сократить контакты, исключить походы в театры и на концерты, до которых был великий охотник, говорил: "Я — библиотека без читателей". А еще он называл себя испорченным громкоговорителем и взбесившейся Британской энциклопедией. Скольких он заразил желанием творчества! Сколько талантливых людей получило от Кима… нет, не торжественное благословение — реальную поддержку. Настоящую, каждодневную, ответственную. Сколько времени и сил он тратил на нас, его друзей! И до чего он радовался новым талантам!

Да, много восклицательных знаков. Но такой уж он был человек… восклицательный. А главное — он всегда был. И против всех законов и устоев, против его страшных диагнозов, самым страшным из которых для него была слепота, почему-то наивно верилось: он всегда будет.

При видимом беспорядке в доме и в одежде богемность Кима – иллюзия. Он был фантастически точен, пунктуален, никогда ничего не забывал. Он помнил, где лежит любая из сотен его книг (впрочем, может, и не сотен: он охотно и щедро дарил их друзьям. Помню (Ю.Ч.), как-то в день своего (!) рождения он подарил мне безумно дефицитного и безумно же дорогого Хайдеггера). Кстати, он помнил все дни рождения и никогда не забывал поздравить. Он помог устроить судьбы и решить проблемы сотен людей, пользуясь широким кругом своих знакомых – от министров и режиссеров до держателей белорусского общака. Он работал до последней минуты — банальная фраза, но истина вообще имеет свойство быть банальной. И умер после философского спора. Вообще-то Ким хотел умереть на карнавале в Байе, но он никогда не был за границей. В советское время ему предлагали кафедру советологии в одном из американских университетов. Но Ким не мыслил себя в эмиграции. "Скорее я буду жить на четвертом блоке реактора",— стучал он палкой, ходить без которой не мог уже много лет. И жил. И всегда на четвертом, даже когда ни о каком Чернобыле еще и речи не было. И до чего же весело жил!

Сегодня глядя на него, лежащего в гробу, друг и ученик Кима израильский поэт Григорий Трестман сказал, что у Кима – лоб Сократа. И это сравнение не случайно. Для Минска второй половины ХХ века Ким играл ту же роль, что и Сократ в древних Афинах. Вокруг обоих собиралась молодежь. Оба были философами. Оба вели недозволенные беседы. Оба любили это больше всего на свете. Оба презирали быт. Оба имели преданных (и предавших) учеников: многие из этих учеников стали знаменитыми — как первые, так и вторые. И Сократа, и Кима ненавидели власти. Господи, неисповедимы твои пути, а вдруг и впрямь — реинкарнация?

Он был яростен в споре — и предельно деликатен с любимыми или беззащитными. Он был предельно "витален" (его слово!), щедр, шумен — и удивительно умел слушать. В лучшие времена вокруг него — запретного, диссидентствующего — крутились толпы народу. И при этом ни один из его друзей ни разу (свидетельствуем по собственному опыту) не почувствовал, что им пренебрегли, позабыв о нем в толпе.

Он не умел включить телевизор и сварить яйцо. Какое уж там — гвоздь в стену вбить! Около года он питался исключительно сгущенкой: и вкусно и бесхлопотно, и не отвлекает ни от общения, ни от работы (после этого оказалось, что Ким — единственный человек в Минске, который в мирное время переболел цингой). Он спрашивал у друзей: "Не пойму, откуда вы узнаете, когда закипает чайник?" Он бесконечно и безуспешно сражался со своим мундштуком, который вечно терял — иногда друзья находили пропажу крепко зажатой в Кимовой руке. Вероятно, мундштук — единственный, кто хоть изредка одерживал над Кимом победу. Он обожал красный цвет, и долгие годы роль его парадного наряда играл алый лыжный костюм вкупе с красным беретом.

Ким умер легко. И это невероятно: возраст, диагнозы, семь лет тюрьмы и два инфаркта за спиной! Умер после увлекательного спора с близким другом. И это прекрасно — не хуже карнавала в Байе! В последние годы у Кима осталось не слишком много друзей: все мы ужасно деловые люди, не правда ли? Но зато те, кто остались, будут жить рядом с ним. Их стихи будет править его рука — путем памяти. Его идеи, многие из которых так и не были записаны — он разбрасывался ими, как фейерверк искрами! – продолжат жить в написанном другими. Его умение работать, его умение праздновать, его отвага — какой там рак, какая там тюрьма, какая там старость и смерть! — главное оставаться собой! Дай Бог каждому такую смерть. Дай хоть одному из миллиона такую жизнь! Тогда жизнь многих других имеет хоть небольшой шанс стать настоящей.

Юлия Чернявская, Юрий Зиссер