Подпишитесь на нашу ежедневную рассылку с новыми материалами

Общество


Юлия Чернявская,

Кто зовется честным журналистом? / Журналист, как эксперт / Журналист, как пророк / Политкорректность в журналистике / Электронные и традиционные медиа: кто кого?

Раньше прессу уважительно называли "четвертой властью". Однако существовало и менее почетное определение: журналистику именовали, да и по сей день именуют "второй древнейшей профессией". Каков же тогда "будуар" журналистики? Может быть, это мысли, чувства, восприятия, отношение журналистов к себе самим и своей профессии?


Итак, во второй части передачи "Вторая древнейшая профессия: взгляд из "будуара": может ли журналист быть неангажированным? Что роднит белорусские негосударственные и государственные СМИ? Часто ли оправдываются прогнозы политических аналитиков? Журналист как эксперт-всезнайка. Бумажные и электронные СМИ: кто кого? Так ли силен интернет? "Обратная связь" или площадная ругань?





На эти и другие темы в программе "Без ответов" размышляют журналист, политический аналитик Юрий Дракохруст, журналист, литератор Константин Михеев, журналист, заместитель главного редактора портала TUT.BY Дмитрий Верещагин. 

Внимание! У вас отключен JavaScript, или установлена старая версия проигрывателя Adobe Flash Player. Загрузите последнюю версию флэш-проигрывателя.

Скачать аудио (25.62 МБ)

Внимание! У вас отключен JavaScript, или установлена старая версия проигрывателя Adobe Flash Player. Загрузите последнюю версию флэш-проигрывателя.

Скачать видео

Первая часть передачи - TUT.

Я часто слышу - в том числе и от всех вас – очень красивую фразу: "Журналист должен обладать установкой на предоставление разных точек зрения". И я задумалась – а возможно ли это? Журналист вместе с его точкой зрения зависит от спроса, тиража, рекламы, начальства, характера издания. В свете этого вопрос: не зависим ли самый независимый на свете журналист? Может ли он вообще быть неангажированным?

Дмитрий Верещагин (Д.В.): Эту тему можно продолжить. Представить две точки зрения можно таким образом, что вывод можно будет сделать очень однозначный. Это делается разными путями: выбираются соответствующие комментаторы, берутся соответствующие куски комментариев. То есть две точки зрения – не панацея. Если журналист захочет в своем материале расставить акценты именно так, как он захочет, он это легко сделает – хоть с двумя, хоть с пятью точками зрения.

Что, независимо от того, в каком издании он работает? Я помню историю, где-то слышала, как супружеская пара работала в совершенно оппозиционных друг другу медиа. Эти медиа люто враждовали... Когда у жены болела голова или муж был занят, то муж или жена соответственно садились и замечательно писали за свою "половинку", вполне в духе того издания, что было нужно.

Д.В.: Это профессионалы высшего полета.

Для меня это профессиональный цинизм.

Д.В.: Это цинизм.

Константин Михеев (К.М.): Ну, если по отношению к родному человеку, к любимому...

Д.В.: Юля, не зря же есть сравнение со второй древнейшей. Понятно, что "кто платит за ужин, тот и девочку танцует". Журналист не в состоянии идти против политики издания.

Посмотрите на Дмитрия Верещагина – это живой пример профессионального цинизма.

К.М.: Я тоже готов пополнить ряды профессиональных циников. Честность журналиста состоит в том, чтобы работать в средствах массовой информации, редакционная политика которых не противоречит его взглядам.

Д.В.: Все происходит раньше, когда журналист выбирает издание, в котором ему работать.

Дима, вспомните, как вы не хотели писать о колосящемся зерне, и из-за этого ушли с журфака.

Д.В.: Не хотел. Но это было еще в советские времена.

А какое еще издание вы выбрали бы в то время? Вы же зачем-то шли на журфак.

Д.В.: Вот я поэтому и ушел. Это был еще достаточно бессознательный период: я стал соображать, о чем буду писать, когда уже туда пришел. Я понял, что мне писать не о чем. О колосящемся зерне однозначно нет.

Юрый Дракахруст (Ю.Д.): Зразумела, гэта праблема. У дакладных навуках ёсць праблема назіральніка, калі ягоная прысутнасць змяняе ўмовы эксперымента. Чалавек ёсць журналіст пэўнага медыя, у медыя ёсць пэўная палітыка, чалавек – частка свайго грамадства, і ён, зразумела, кіруецца ўяўленнямі свайго грамадства. Але, ведаеце, ёсць набор простых, вельмі прымітыўных правілаў. Напрыклад, трэба пазбягаць эпітэтаў: калі вы пра нешта распавядаеце, пазбягаць выразаў "бесчинствующая толпа" ці "их шпионы, а наши разведчики". Трэба даваць іншае меркаванне, хай і самага дурнога прадстаўніка таго меркавання – гэтага правіла патрэбна прытрымлівацца. Трэба раздзяляць пазітыўныя і нарматыўныя ацэнкі. Калі вы лічыце, што нешта павінна быць так, то і кажыце: “Я лічу, што павінна быць так”, а не тое, што гэта так ёсць, Богам, народам ці кімсьці іншым заведзена. Трэба раздзяляць свае ацэнкі і тое, што ёсць у рэчаіснасці. Можа, вашыя ацэнкі і правільныя, можа, і самыя разумныя, але вы скажыце, што гэта – вашая ацэнка. Так, сапраўды, у савецкай цэнзуры быў прыгожы тэрмін "неконтролируемый подтекст". Зразумела, прафесіянал можа напісаць тэкст пэўным чынам, падаць погляд.

Потым, ведаеце, у журналістаў ёсць вельмі простая зброя, інструмент фармавання светапогляду – вырашаць, пра што не пісаць. Я лічу нейкую падзею малаважнай, і ў гэтым сэнсе я не магу быць абсалютна аб’ектыўным, але, як у тым анекдоце, да гэтага трэба імкнуцца, а не проста горда гаварыць: “Вось я такі, служу прэзідэнту, апазіцыі, свайму рэдактару, і ў труне я вас усіх бачыў”. Гэта, напэўна, кепска.

Д.В.: Вспомнилось сейчас, как один очень хороший журналист учил молодых коллег: "Запомните раз и навсегда: никогда не употребляйте в журналистике два слова – "всегда" и "никогда".

Главное, последовательность: никогда не используйте слово "никогда" и всегда не используйте слово "всегда". Мы все время говорим об отличиях государственных и негосударственных СМИ. Что их различает, а что их роднит? Возможно, в этой программе начнется диалог между ними?

Д.В.: Они различаются по понятию “право – лево”. Собственно, и все.

К.М.: В общем-то, да. Давайте возьмем какую-нибудь нейтральную ситуацию: в подвале дома № 13 потекла труба. Что напишет официоз? Он сведет к частности: потекла, но это, в общем-то, хорошо, в трубах вода есть, трубы стоят, есть ответственные лица, на ЖКХ выделены деньги, обязательно починят. Независимое издание, скорее всего, напишет: разворовали, куда мы катимся, как дошли мы до жизни такой. Галактика в опасности, в общем.

Я иногда читаю и те, и другие, и мне подчас кажется, что это писали одни и те же люди. Может быть, как раз те муж и жена.

Ю.Д.: Калі мы возьмем дзяржаўныя медыя, то “Советская Белоруссия” падае падзеі крыху больш вытанчана, чым беларускае тэлебачанне. Хаця я згодны з калегамі, што пэўная “барабаннасць”, пэўнае нежаданне слухаць другі бок, пэўная згаданнасць высноваў сапраўды уласціва як дзяржаўным, так і недзяржаўным медыям. Калі казаць пра недзяржаўныя медыя, то такое ў іх і раней было: фактычна, яны нарадзіліся ў часы перабудовы, калі ўсё грамадства жыло палітыкай, калі ўсё было палітычна ангажаванае. Але праблема палягае ў тым, што незалежныя медыі ў значнай ступені такімі і засталіся, а часам гэта яшчэ больш усугубілася. А грамадства стала іншым, і гэта можна бачыць па сацыялагічных апытаннях – незалежныя медыі проста губляюць папулярнасць, губляюць аўдыторыю. Людзі могуць не прымаць нейкія рэчы, якія сыходзяць ад улады, але і незалежныя медыі яны таксама могуць не прымаць, лічыць, што яны надта аднабокія, надта палітызаваныя. Медыі засталіся ў пэўным сэнсе ранейшымі, але грамадства стала іншым. Я не кажу, што лепшым, але іншым.

К.М.: Да, но есть вещи, которые, к сожалению, остались без изменений. Юрий, скажу вам честно: у меня хранится журнал "Курьер" девяносто лохматого года, и там ряд публикаций, характеризующих состояние белорусского общества, белорусских медиа – ваших, господина Цыганкова, господина Миндлина – классиков журналистики старшего поколения. Я примерно раз в пять лет достаю журнал с полки, перечитываю – в общем-то, ничего не изменилось. На самом деле спасибо, что уже тогда диагностировали точно. Другое дело – можно ли что-то сделать, чтобы эта медиамашина стала работать иначе. Вроде и интернет появился, и столько новых жанров, форм, а стилистика та же.

Юра, ты среди нас единственный политаналитик. В чем разница между политическим прогнозом и пророчеством? Есть ли опасность, связанная с такой спецификой профессии? И если можно на своем примере – что сбылось, что не сбылось?

Ю.Д.: Можна прывесці негатыўны крытэр таго, чым адрозніваецца прароцтва ад прагноза. Калі я скажу пра нешта, што мне вельмі не хацелася б, каб гэта здарылася, мне гэта было б вельмі брыдка і кепска, але я лічу, што гэта здарыцца, - гэта дакладна не прароцтва, а прагноз. Розніца ў тым, пра што я ўжо казаў: ёсць уласнае перакананне, уласнае меркаванне журналіста. Журналіст – чалавек, грамадзянін, і ён можа гэта мець менавіта ў такой якасці, і можа нават гэта выказваць: “Я лічу, што так яно павінна быць”. Але разам з тым, калі ён аналізуе нейкую сітуацыю, ён павінен гэта адкладаць убок і гаварыць пра тое, як яно насамрэч будзе незалежна ад таго, падабаецца гэта яму ці не.

Што тычыцца мяне, магу сказаць, што ў 2008 годзе, літаральна праз тыдзень пасля заканчэння расійска-грузінскай вайны, калі фактычна была толькі першая рэакцыя, я напісаў, што Беларусь не прызнае незалежнасць Абхазіі і Паўднёвай Асетыі, паколькі гэта рэчы, якія робяцца ці адразу, ці ніколі. Яшчэ ў мінулым годзе ў мяне быў артыкул пра прэзідэнтскія выбары 2010 года, які я назваў “Беласнежка і сем гномаў”. Памыліўся на дваіх.

Калі браць буйныя промахі, то я ўсё ж такі думаў, што працэс нармалізацыі стасункаў Беларусі з Еўропай і Захадам будзе працягвацца, што гэта будзе надта дарагім для беларускай улады, каб гэтым ахвяраваць. Я памыліўся. Магчыма, у перспектыве і хутчэй за ўсё гэты працэс адновіцца, але мы бачым, як яно ёсць на сённяшні дзень.

Дима, вы журналист, причем не спортивный обозреватель. Почему вас выбрали в эксперты по футболу?

Д.В.: Мне кажется, это одна из самых сложных тем нашей сегодняшней журналистики, и самая опасная на сегодняшний момент. Вопрос, почему я стал экспертом, наверное, не ко мне, а к тем, кто меня туда пригласил. Я не знаю, не спрашивал их мотивации. Все было достаточно мимоходом: меня попросили назвать трех лучших футболистов, я их назвал на свое усмотрение. Но Бог с ними, с футболистами – это не самое страшное экспертное заблуждение, которое можно было бы допустить. Трагедия нашей журналистики в том, что у нас эксперты все и во всем. У нас любой журналист – безусловный эксперт в политике: если он один раз сходил на какую-нибудь акцию и написал о ней статью, он уже эксперт.

У нас все журналисты - эксперты в экономике. Причем иногда доходит до катастрофических моментов, потому что когда начинаешь беседовать с человеком, выясняется, что он не знает элементарных терминов и их значений, не говоря уже о том, что откуда берется и во что превращается. Так можно продолжать по самым разным направлениям. В итоге у нас экспертная оценка зачастую на уровне детского сада, и влияние таких экспертов на ситуацию, я думаю, соответствующее. Поэтому к нашему экспертариуму и отношение соответствующее.

К.М.: Мы как-то очень быстро научились возводить все в квадрат, украшать лаврами, вешать красивую вывеску. Дело в том, что в большинстве случаев эксперт – это просто человек, в какой-то степени знающий, о чем идет речь, и рискнувший высказать свое мнение. Если бы начинали с такого жанра как "мнение", тогда бы, возможно, дошли до развернутых экспертиз. Но, к сожалению, получилось так, что мнения сразу переросли в экспертные заключения. Классический пример – общее мнение представителей агентств недвижимости на протяжении последних двух лет: "Я считаю, что ценам на недвижимость падать уже больше некуда".

Но там же какие-то обоснования есть?

К.М.: Обоснование всегда одно – уверенность и заинтересованность. Другое дело, что цены после этого могут падать, снова расти, но очень редко и падение, и рост подвергаются действительно кропотливому, обоснованному анализу. В этих случаях, как правило, анализирующий деликатно говорит с оговорками "может быть", "по нашему мнению". У нас, увы, победила экспертная однозначность, лозунговость.

И не страшно, если прогноз не сбылся.

Д.В.: Это называется "специалисты широкого профиля с узким понятием".

Ю.Д.: Я б крыху сказаў у апраўданне. Гэты пэўны дылетантызм ізноў жа закладзены ў сам статус прафесіі: на якой падставе гэтыя людзі, якія называюцца журналістамі, гавораць, а іншыя такой магчымасці не маюць. Ты, Юля, сказала, на якой падставе Дзіму пытаюцца наконт футбола, у чым ён эксперт – ён эксперт па медыям, а я нагадаю формулу Жырыноўскага аб тым, што без медыя няма публічных людзей, няма тых жа футбалістаў. Так што ў гэтым сэнсе Дзіма таксама эксперт.

Ведаеце, я б не стаў так казаць: “Вось у нас, у Беларусі...”. Гэта абсалютна амерыканская, еўрапейская традыцыя, пытаць селебрыці, якую-небудзь Брытні Спiрс, што яна думае пра прэзідэнта Абаму, пра вайну ў Лібіі, пра ствалавыя клеткі, пра Папу Рымскага. Так збудаваны медыі.

Д.В.: Да, но когда свое мнение высказывает Бритни Спирс, аудитории понятно, чего от нее ожидать. А когда у нас какой-нибудь комментарий подписан "Вася Пупкин", черт его знает, как к нему относиться – может, он серьезный человек.

К.М.: "Вася Пупкин, аналитик рынка".

Будь он серьезный человек, он догадался бы взять псевдоним. Нам все веселее и веселее, хотя плакать впору, и мы начинаем слегка стебаться. В связи с этим возникает еще один вопрос. Когда я читаю и смотрю наши и не наши медиа, иногда складывается такое впечатление, что две основные тенденции современной журналистики – профетичность, пророческая ориентация, то, что Юра назвал "барабанностью", и стеб. Я не помню, чтобы так было раньше. Как вы думаете, в чем причины?

Д.В.: Это от очень высокого мнения о себе. Помните, был такой анекдот: человек приходит в цирк и говорит: "У меня есть шикарный номер, давайте его поставим". – "А какой?". – "Бочка с дерьмом к потолку цирка подвешивается, трос обрезается и она падает вниз. Все вокруг сидят во всем этом, и тут я въезжаю на белом коне, в белом фраке". Это немного из той оперы. Это от нашего журналистского всезнайства.

К.М.: Мне кажется, дело не в журналистском всезнайстве, а в том, о чем говорил Юрий. Завершилась эпоха, выяснилось, что будучи взвешенными, ценности оказались легкими, на их место не поставлено ничего, только добрая воля общающихся, взаимодействующих в социуме людей. Выход – ироничный скепсис, отстраненность, сомнение, поэтому я бы не стал проводить сравнения стеба с бочкой с фекалиями. Это, скорее, от стыда.

Мы никого не учим, нам стыдно кого бы то ни было учить, стыдно сеять "разумное, доброе, вечное". Я напомню уважаемым зрителям: эта программа родилась потому, что мне очень захотелось помочь художественной студии "Дом" психоневрологического интерната №3, которую все-таки закрыли. Закрыли, воспользовавшись как спусковым крючком, веселой, стебной статьей в хорошей и мною лично уважаемой газете. Просто автор пришел на выставку художников-психохроников, посмотрел и левой ногой весело, с издевкой описал. Мы никого не учим разумному, доброму, вечному: я увидел, честно и "остренько" так написал – ну, не понравились мне эти картины. А студию закрыли. Это было единственное место, где этим людям было хорошо.

К.М.: Дело в том, что мы сейчас говорим про издержки стеба и его жертв. Давайте про издержки пафоса и жертв пафоса. По сути, весь ХХ век нами управляли журналисты: эффективный медиаменеджер Владимир Ильич Ленин, пламенный публицист, неравнодушный, талантливый Лев Давыдович Троцкий.

Интересующийся языкознанием эффективный менеджер Сталин… А дальше все были совершенно косноязычные – до Горбачева.

К.М.: Давайте и за рубеж посмотрим: главный редактор vox populi Бенито Муссолини, культовый блогер Адольф Гитлер. Поэтому цена пафоса в среднем выше, чем цена стеба.

Ю.Д.: Я хачу працягнуць думку Канстанціна. Скончылася эпоха вялікіх ідэй. Адзін мой калега правёў даволі цікавую аналогію – параўнанне газеты “Правда” і газеты “Советская Белоруссия”. Газета “Правда” ўвесь час падтрымлівала савецкае грамадства ў мабілізацыйным стане. Савецкія людзі павінны былі ці гнеўна асуджаць, ці горача падтрымліваць, павінны былі ехаць на цаліну, змагацца з ворагамі. Цяперашняя беларуская прапаганда ў яе лепшых абразцах, калі браць асноўны кантэкст, яна людзей, хутчэй, супакойвае: займайцеся сваімі справамі, нікуды не рвіцеся, зарабляйце грошы, рабіце кар’еру. Адзінае – у палітыку не лезьце, гэта не вашая справа, але ў астатнім ніхто вас ні да чаго не заклікае. Раслабцеся, будзьце спакойнымі. Я думаю, что гэта вынік менавіта таго, што вялікія ідэі, вялікія місіі скончыліся. Гэта сапраўды, як сказаў Канстанцін, мела свае добрыя, на чыюсьці думку, бакі, але ж і кепскія бакі. Быў сэнс жыцця – адзінае, што гэты сэнс жыцця аплочваўся мільёнамі іншых жыццяў.

Дзіма распавёў анекдот, і я таксама хачу скончыць свой пасаж цыркавым анекдотам, які, мне здаецца, вельмі дарэчны да нашай тэмы пра тэматыку сучасных медый. Чалавек прыходзіць у цырк і кажа: “У мяне ёсць абсалютна геніяльны нумар. Уявіце сабе: выходзіць клоун на арэну і нахіляецца, а другі да яго падбягае і з усёй сілы б’е яго нагой над зад”. Дырэктар цырка задуменна кажа: “Так, выдатны нумар. У мяне толькі адзіны сумнеў – ці не занадта гэта складана для нашага цырка”.



На фоне этого пассажа я уже не могу задать следующий, хотя и несколько иронически сформулированный вопрос насчет "разумного, доброго, вечного", который должен журналист сеять. Я поняла, что от всех вас я получу большое громкое замечательное хоровое "no". И я перед этим не выстою.

Д.В.: Нет, хотя жалко.

Ю.Д.: Сеем, але праз сілу. Неабавязкова ставіць сабе мэтай: “Дай-ка я пасею “разумнае, добрае, вечнае”. Мне здаецца, што проста не трэба залазіць на трыбуну, не трэба залазіць на катурны, і тады яно, магчыма, пасеецца і лепш, чым калі ставіш перад сабой гэтую мэту. Потым, медыя – гэта ж не адны журналісты: у медыях выступаюць грамадскія дзеячы, палітыкі, эксперты, удзельнікі перадач. Яны могуць сеяць. Што тычыцца саміх журналістаў, ці павінны яны сеяць, то праз сілу. Гэта, у прынцыпе, не іх місія.

Понятно: без патетичности, без резких телодвижений. Кстати, меня еще очень занимает вопрос политкорректности в журналистике. Что это такое – норма этикета, некое средство самоцензуры? Насколько она хорошо усваивается в нашем обществе и сообществе?

К.М.: Усваивается, скорее, как некий цензурный самоограничитель. В результате, на мой взгляд, получается парадоксальная ситуация: когда на общество, члены которого не обладают достаточной терпимостью друг к другу, достаточным уважением, умением коммуницировать, общаться друг с другом, навьючивается ярмо политкорректности, эффект нередко получается обратный, и вместо разговора получается пережевывание воздуха и выполнение какого-то нудного ритуала. Поэтому вопрос, скорее, остается открытым – как сделать политкорректность нормой этикета, нежели цензурным, самоцензурным ограничением.

Приведите примеры нежелательной политкорректности.

К.М.: Я не стану – это все-таки цитаты из коллег. Но вы же знаете, комполка не спит, а отдыхает. Вот и вся белорусская политкорректность.

Не спит, а отдыхает, не ест, а кушает, имеет не жену, а супругу.

К.М.: И что самое интересное, за этим запретом не стоит ни уважение к другому, ни понимание, что он другой, ни ощущение того, что это норма этикета – стоит: "Нельзя? Черт с ним, давайте вычеркнем".

Д.В.: Я вообще, честно говоря, не очень понимаю, о какой политкорректности у нас идет речь.

К.М.: Неужели ты считаешь белорусское общество неполиткорректным?

Д.В.: Я считаю его не совсем корректным в общем и целом. Давайте все-таки разводить самоцензуру и политкорректность. То, что мы не пишем, потому что боимся получить за это по голове, - это одна история. А то, что мы не пишем из уважения к каким-то идеалам, нормам, собеседникам, - это совсем другая история. Такой политкорректности у нас нет, и боюсь, не скоро появится.

В свете этого всего я внезапно вспомнила, как называлась та статья про студию и выставку из психоневрологического интерната. Она называлась "Шизо-party".

Д.В.: Вот вам и политкорректность. У нас, знаете, политкорректность такая: слабейшего можно грызнуть – это нормально, а перед сильнейшим – это уже политкорректность.

Ю.Д.: Так, магчыма гэта забірае “перчынку” з некаторых публікацый, але, мне здаецца, лепш бы не было гэтага, калі ў палітычный палеміцы аперуюць нацыянальнай прыналежнасцю, сямейным станам, калі ідзе здзек над псіхічным і фізічным станам. Але што тычыцца стандарта паліткарэктнасці, то памятаю, даўным-даўно был на амерыканскіх журналістскіх курсах, і там трэба было напісаць невялікі тэкст. Мне трэба было напісаць кароткую біяграфію Кандалізы Райс. Калі я напісаў, здаў, мне сказалі, што ёсць адзін недахоп: “Вы двойчы сказалі, што яна негрыцянка”. Адзін раз – гэта нармальна, і гэта трэба сказаць, таму што гэта яе характарыстыка. Але калі вы фіксуецеся на гэтым двойчы, тройчы, гэта парушэнне нейкіх правілаў.

При этом, я думаю, "негритянка" ты не писал, ты писал как положено – "афроамериканка"?

Ю.Д.: Неважна. Фіксавацца на гэтым больш, чым адзін раз – гэта ўжо непажаданая фіксацыя. Амерыканская журналістыка гэтага пазбягае.

Д.В.: Это уже наводит на размышления.

Извините, но мне бы хотелось переместить наши размышления в другую сферу. Итак, последний блок вопросов нашей сегодняшней передачи: бумажные медиа и интернет-медиа. Падает ли роль бумажных медиа на фоне интереса к электронным? Дает ли интернет-СМИ больший общественный резонанс, чем бумажные СМИ?

Д.В.: Интерес к бумажным СМИ падает. Я не думаю, что это критично, и далек от мысли, что бумажные СМИ вымрут полностью. Нет, они останутся: все-таки есть свой шарм в том, чтобы открыть газету, неторопливо листать ее, переворачивая странички, читать сравнительно большие тексты. Наверное, газеты останутся как журналистика средних по объему текстов. Интернет останется как территория новостей, где их много, где они оперативные, где можно достаточно быстро что-то схватить и узнать. Но не больших текстов: читать большие тексты в интернете еще "страшнее", чем в газетах. А что касается влияния, мне кажется, СМИ вообще очень сильно преувеличивают свое влияние.

Я сегодня читала интервью известного социолога Олега Манаева, который говорил о том, что негосударственные СМИ все чаще вызывают недоверие читателей – и интернет-СМИ в том числе. Это настораживает...

К.М.: И это делает честь читателям.

Ю.Д.: Для ацэнкі мы павінны ўлічваць, што Беларусь – гэта не Амерыка, не Паўднёвая Карэя, дзе ступень кампутарызаванасці, доступу да інтэрнэту амаль стопрацэнтная. Значная частка беларусаў жыве ў малых гарадах, у вёсцы, і яны проста ніяк не датычныя да інтэрнэту. Адпаведна інтэрнэт-СМІ для іх проста не існуе. А што тычыцца эфекту, то ў мяне такое зражанне, што традыцыйныя СМІ розгалас, рэзананс у грамадстве даюць большый. Інтэрнэт-інфармацыя ў інтэрнэце і застаецца, а ў нейкае дзеянне ператвараецца, у асноўным тое, што з’яўляецца ў газетах, тое, што людзі на тэлебачанні глядзяць. Магчыма таму, што інтэрнэт-спажыўцы перакормленыя інфармацыяй. Іх інфармацыйная стратэгія – гэта сэрф па хвалях інфармацыйных рэсурсаў, яны асабліва ні на чым не фіксуюцца. А для людзей "простых и некнижных", як сказана ў Пісанні, прачытаў – пайшоў дзейнічаць.

Д.В.: Не прочитал, наверное, а скорее, посмотрел по телевизору. Я думаю, в этих маленьких городках-деревнях газет ровно столько же, сколько и интернета. Одна, наверное, есть, но ходит ли ее кто-нибудь читать в местную библиотеку? А телевизор – это пока сила.

К.М.: Я хотел бы сказать, что и роль телевизора по мере развития интернета падает. Дело в том, что к экрану оказываются прикованные главным образом люди старшего поколения, в то время как люди в социально активном возрасте больше сидят за компьютером или вовсе читают новости с мобильного телефона.

Д.В.: Только не в СМИ они сидят, а в социальных сетях.

Мне показалось, мы упустили одну мысль, которую высказал Юрий. Она мне кажется важной: наше интернет-буйство по самым разным поводам – на самом деле виртуальное спускание пара. То есть интернет не как побуждающая действовать структура, а как клапан для спускания пара. Так ли это?

Д.В.: Вообще ничего не побуждает к действию: и газета такой же клапан.

Ю.Д.: Мне падаецца, што ў людзей існуе такое ўспрыманне: “Я ведаю, таму што ў газеце напісалі, па тэлебачанні паказалі”. Гэта важнае, гэта элемент публічнасці. Для значнай колькасці людзей публічным становіцца тое, што паказалі па тэлебачанні ці пра што напісалі ў газеце. А тое, што ў інтэрнэце – гэта тое ж самае, як і напісаная на плоце: надпіс на плоце не робіцца фактам публічнасці.

Д.В.: Иногда, может быть, и делается фактором публичности – смотря что написано. Но доверия у интернету, пожалуй, меньше, потому что то, что попало в печатное СМИ, на экран телевизора, в глазах обывателя уже прошло какие-то фильтры цензуры и здравого смысла. В интернете любой человек может написать любую глупость, поэтому к информации из интернета доверия, безусловно, меньше.

К.М.: С другой стороны, есть сигнал другого рода – постепенное передвижение рекламных бюджетов в новые электронные медиа. Косвенному сигналу я склонен доверять. Я видел расчеты маркетологов о том, через сколько лет в России и Украине выйдут последние бумажные газеты и что останется на бумаге, а что нет. Они достаточно обоснованы.

Д.В.: Рекламные бюджеты в основной своей массе в интернете идут в те же социальные сети, а не в СМИ.

К.М.: В те же социальные сети и на портал TUT.BY.

Помните ли вы огромные, даже порой с продолжением статьи в "Литературной газете" на морально-этические темы, социальные темы? И огромное количество писем, которое шло в ответ. Журналист часто становился спасителем, человек к нему обращался. Все только страдали, что не справляются отделы писем с письмами читателей. И вот мечта журналиста сбывается – появляется обратная связь, в первую очередь в интернет-журналистике. И я знаю (мы об этом говорили не раз и не два), что ни один из вас из вас к этой обратной связи хорошо не относится. Почему?

К.М.: На самом деле это большое благо, что эта обратная связь есть. Каждый читатель на форуме, в блоге, в социальных сетях может оставить свое мнение о публикации. Другое дело, что к публикации это мнение имеет очень отдаленное отношение: в конечном итоге все перерастает в дискуссию собравшихся на форуме персонажей. Но с учетом того, что еще десять лет назад единственной обратной связью были эти самые письма, которые отнимали достаточно много времени... Кстати, в 90-е я бы не хотел рассказывать, какие письма шли в издание.

Ну, можно хоть чуть-чуть рассказать? Интересно же, что там, в 90-е шло в издания.

К.М.: От доноса до "дайте денег". Много не вполне психологически крепких, адекватных людей стремились познакомить со своим творчеством. По крайней мере, авторитетных мнений в сфере морали, чтобы кому-то помочь, увы, я уже не застал. Были интересные с фактологической точки зрения жалобы от заключенных из мест не столь отдаленных и прочих социальных групп, но говорить о том, что в редакцию пришло письмо, а там недостижимые высоты духа и спор о нравственности, не приходится. В 90-е, увы, этого уже не было.

Д.В.: Нужно разбираться, какая обратная связь, где она есть и как ее трактовать. Допустим, очень многие интернет-СМИ под статьей делают пометку "Оцените материал" по баллам – от одного до пяти. Я никогда не мог ответить для себя на вопрос, что именно оценивают пользователи: качество написания этой статьи, либо изложенные в ней факты, либо свое отношение к этим фактам. Что происходит у них в головах, когда они нажимают на кнопки, и какие из этого можно сделать выводы, я не знаю.

Второй блок – это то, о чем говорил Костя. Знаете, Юля, в чем была разница между теми письмами в "Литературную газету", о которых вы вспоминали? Нужны были определенные усилия: нужно было взять лист бумаги, ручку, подумать, сформулировать, написать, сходить на почту, купить конверт с маркой, а потом еще сходить к почтовому ящику, отправить письмо.

А еще черновик и чистовик.

Д.В.: То есть человек, который садился писать письмо, подходил к этому процессу достаточно основательно, и если уж он садился написать это письмо, значит, действительно наболело. Сейчас, когда у нас везде все заготовлено – форумы, формы "оставьте ваше мнение", - народ предпочитает плевать в пространство, а не высказывать свое мнение, "за" или "против", пытаясь его чем-то обосновать, подкрепить. Вместо содержательной дискуссией с читательской аудиторией получаются простыни бесконечных форумов, прочитав которые, очень редко можно почерпнуть для себя что-то полезное и интересное.

Меня, кстати, изумляет в нашей обратной связи одно свойство. Я много читала откликов и на свои материалы, и на материалы коллег и друзей, и первое время огорчалась, потому что они по преимуществу ругательные. Доброжелательные или хвалебные приходят гораздо реже и по другим каналам – по социальным сетям, например "Вконтакте" или Facebook. А вот на форумах в основном... А потом мне кто-то сказал: "Представь себе, нормальный человек, которому хочется похвалить – ну чего он вдруг будет писать?". А подумала: а с какой стати, действительно, он будет писать? Чего-то мы тут не учитываем, хотя иногда хочется, чтобы за нас кто-то вступился.

Ю.Д.: Я далучаюся да папярэдніх аратараў: мне ў гэтым бачыцца больш адмоўных, чым станоўчых рысаў. Сапраўды, пераважная частка таго, што мы бачым у благасферы, у гэтых водгуках, - гэта нават не меркаванні, а выплюх чорнай негатыўнай энергіі. Дзіма казаў, што чалавек браў ручку, пісаў, але таму чалавеку ў галаву б не прыйшло, ды і не прынята было браць ручку і пісаць: “Автор – тупая скотина!”. Тым часам як зараз гэта асноўная частка водгукаў. Такое ўражанне, што ў гэтым сэнсе інтэрнэт, благасфера ў значнай ступені сталі месцам для выкіду страшных комплексаў, ад якіх пакутуе значная частка грамадства. Сапраўды, чалавеку, які гэтых комплексаў не мае, і пісаць няма зачым. Магчыма, мая пазіцыя і спрэчная, магчыма, у яе падмурку ляжыць спроба абараніць мой статус, маю іерархію, таму што наяўнасць благасферы – гэта праява дэмакратыі. Як казаў знакаміты грузінскі дзеяч Джаба Iаселіані, “демократия – это вам не лобио кушать”. Ён, дарэчы, быў прафесарам філалогіі і ворам ў законе. Дэмакратыя так і выглядае, асабліва пры яе станаўленні, а можа і наогул. Дэмакратыя – гэта ўлада не харошых людзей, а ўлада многіх, усіх. Таму калі гэтыя людзі прад’яўляюць прэтэнзіі на тое, каб іх таксама пачулі, часам гэта не вельмі хочацца чуть, але нікуды не дзенешся.