Подпишитесь на нашу ежедневную рассылку с новыми материалами

Общество


Юлия Чернявская,

"Хлеб" и "торт" журналистики / Что такое новость? / Кто формирует картину мира социума – народ или журналисты?Интересуют ли белорусов мировые новости?

Раньше прессу уважительно называли "четвертой властью". Однако существовало и менее почетное определение: журналистику именовали, да и по сей день именуют "второй древнейшей профессией". Каков же тогда "будуар" журналистики? Может быть, это мысли, чувства, восприятие, отношение журналистов к себе самим и своей профессии?


Тема нашей сегодняшней передачи – социальная ответственность, миссия, если хотите, журналистики. Я понимаю, что вопрос о миссии спорен, и вообще это слово не из сегодняшнего лексикона, но, тем не менее, меня эта миссия волнует. Гости моей программы все связаны с журналистикой – это журналист, заместитель главного редактора портала TUT.BY Дмитрий Верещагин, журналист и литератор Константин Михеев и политический аналитик, журналист Юрий Дракохруст.





Внимание! У вас отключен JavaScript, или установлена старая версия проигрывателя Adobe Flash Player. Загрузите последнюю версию флэш-проигрывателя.

Скачать аудио (23,25 МБ)

Внимание! У вас отключен JavaScript, или установлена старая версия проигрывателя Adobe Flash Player. Загрузите последнюю версию флэш-проигрывателя.

Скачать видео

Итак, существует ли некая миссия журналиста и в чем она состоит?

Юрый Дракахруст (Ю.Д.): Калі ідзе размова пра місію журналістаў, мне ўзгадваецца запіс з нататніку Ільфа, знакамітага савецкага пісьменніка: “Прафесар кінаэтыкі. А ўся кінаэтыка палягае ў тым, што рэжысёры не павінны прымушаць акторак да палавога сужыцельства”. Мне здаецца, што тут, магчыма, не трэба нічога асабліва ўскладняць: галоўная, базавая місія журналіста – гэта паведамляць навіны, паведамляць тое, як яно было. Зразумела, існуюць надбудовы – існуе аналітыка, публіцыстыка, існуюць дыскусіі, але чорны хлеб журналіста – гэта менавіта навіны.

Хаця варта сказаць, што насамрэч місія аказваецца шырэйшай. Варта прыгадаць думку класіка вывучэння медыяў Маршала Маклюэна, які пісаў, што “the media is a message”, то бок медыя – гэта ўжо ёсць пасланне: я гавару, а іншыя мяне слухаюць. Тое, што менавіта праз медыя нешта робіцца публічным, - у гэтым і палягае іх уплыў.

Мой калега аднойчы браў інтэрв’ю ва Уладзіміра Жырыноўскага. Усё запісаў, а потым кажа: “Дзякуй, Уладзімір Вольфавіч! Я зразумеў, я ўжо пайду”. І Жырыноўскі сказаў яму цікавую рэч: “Пачакайце, без вас мяне няма”. У гэтым, я думаю, сэнс місіі. Функцыя медыя менавіта такая.

Дмитрий Верещагин (Д.В.): В целом можно согласиться с тем, что сказал Юрий, хотя бы потому, что миссия, действительно, - нести информацию. Да, параллельно мы создаем какие-то фантомы, образы, вольно или невольно, но миссия – это новость.

Значит, черный хлеб – это новости, а белый?

Константин Михеев (К.М.): Белый хлеб, наверное, - те жанры, те формы, которые связаны со взаимодействием со слушателем, читателем, реципиентом и которые обещают быстрый отклик. Например, выйти на улицу, спросить: "Довольны ли вы услугами ЖКХ?". Ясно, что нет, не довольны. И сам весь в белом, и истина соблюдена, и информация донесена.

Д.В.: Я бы не согласился. Я не понимаю, почему новости – это черный хлеб, а все, как Юрий грамотно сказал, надстройки – это белый хлеб, "торт" или какие-то "пирожные".

А что такое "торт" журналистики?

Д.В.: Я не знаю, что такое "торт" журналистики, но новости – это все-таки белый хлеб. Делать новость, во-первых, гораздо труднее, с моей точки зрения, во-вторых, те надстройки, которые мы имеем на сегодняшний день, гораздо менее вкусные и съедобные, чем новости, если пользоваться и дальше кулинарной терминологией.

Ю.Д.: Магчыма, тое, пра што казаў Канстанцін наконт белага і чорнага хлеба, часткова тлумачыцца пэўнай іерархіяй, якая ўсталяваная ў грамадстве. Калі вам скажуць “беларускія журналісты”, каго вы будзеце першымі называць? Хутчэй за ўсё, гэта будуць менавіта аналітыкі, публіцысты. А вось бліскучы рэпарцёр, які можа штосьці знайсці, раскапаць, - па-першае, іх не так шмат, а па-другое, яны не першыя людзі. Прычым, я думаю, што гэта асаблівасць менавіта цяперашняга стану беларускага грамадства. У іншых грамадствах гэта можа быць інакш. Тым не менш у нашым цяперашнім грамадстве першыя журналісты – гэта менавіта не тыя, хто прадукуе гэты чорны хлеб, а тыя, хто прадукуе нешта іншае.

Д.В.: Все же люди лучше воспринимают репортажи, стремятся их читать и смотреть. Что касается вашего, Юрий, вопроса о том, кого из журналистов вспомнят, я выскажу опасение: если задавать этот вопрос не вам, не мне, не Косте и Юле, а выйти и спросить на улицу, я очень сильно сомневаюсь, что вообще назовут хотя бы одну фамилию.

К.М.: Вспомнят новости, а не журналистов, комментарии, а не журналистов, события, а не журналистов.

Что такое новость? В чем она состоит? Новостью может стать все, что угодно. Я все время обращаю внимание на то, что новости неудержимо мельчают. Понятно, нижнее белье Бритни Спирс всегда всех волновало. Но вот у нас была совершенно замечательная новость о том, как милиционеру выкрутили палец в вытрезвителе.

Д.В.: Новости существуют разные; здесь все, скорее, зависит от спроса аудитории на те или иные новости. Позволю себе сказать, что наверняка новость о выкрученном пальце по количеству прочтений оказалась гораздо выше многих других.

Ну кому может быть интересен выкрученный палец?

К.М.: В том-то и дело, что всем, у кого есть пальцы. Механизмы восприятия новостей достаточно архаические. Представим себе какие-нибудь Средние века, некую деревню, куда приходят калики перехожие и начинают пересказывать свежие-свежие новости. Ясно, что на три четверти там будут стринги тогдашней Бритни Спирс, небылицы, люди с песьими головами, бородатые женщины и так далее. Но где-нибудь на четверть в рассказах будет полезная, развивающая информация. С той поры многое изменилось – деревня стала глобальной, но сам механизм не изменился.

Д.В.: Если палец был выкручен в соседнем лесу и это имеет непосредственное отношение к этой деревне – мы туда ходим, а вдруг и нам выкрутят палец, - то эта новость будет пользоваться бешеной популярностью.

Давайте поговорим об этом в свете последних событий. Вот господин Прокопович выступает и говорит о валюте. Выпускается соответствующее постановление, эксперты рассуждают о причинах спроса на валюту. И в Минске есть один банкомат, где ее еще можно получить. Что из этого всего новость?

Ю.Д.: Я думаю, што, безумоўна, першае. Інфармацыя пра наяўнасць аднаго банкамата – гэта інфармацыя часовая і прычым хуткацечная: як толькі людзі пра гэта пачуюць, яны туды кінуцца і ўсё забяруць. Я бы хацеў адказаць фразай вядомага матэматыка Давіда Гілберта, які сказаў, што матэматыка – гэта тое, што пад гэтым разумеюць кампетэнтныя людзі. Я думаю, што журналісцкая тусоўка прыкладна аднолькава вызначае, што ёсць навіна, а што не з’яўляецца навіной. Ёсць нейкая такая таямніца прафесіі, іерархія падзеяў, і што з’яўляецца навіной, а што не, скажа любы прафесійны журналіст.

Часам бывае так, што нейкая лакальная падзея можа разрасціся ў галоўную нацыянальную, як, напрыклад, справа Дрэйфуса ў Францыі ў ХІХ ст. Ці могуць медыі самастойна з мухі раздуць слана? Ведаеце, я бы сказаў так: яны ўвесь час гэтым займаюцца, але мы бачым і памятаем толькі ўдалыя варыянты. Калі эксперымент атрымаўся, то ўсе гэта памятаюць, а калі нешта не атрымалася, значыць, гэтага ў памяці не будзе.

Што тычыцца таго, што навіны драбнеюць, - не ведаю: застаюцца і войны, і катастрофы. Я думаю, з Сярэднявечча гэта цікавіла людзей найперш, чым спадніцы тагачаснай Брытні Спірс.

Итак, мы плавно перешли к вопросу, кто вообще формирует картину мира социума – народ или журналисты? Что важнее – запрос или формирование запроса? Или особо одаренные журналисты нюхом чуют, какой запрос вот-вот поступит от читателей?

Д.В.: СМИ кажется, что они воздействуют на аудиторию, аудитории кажется, что СМИ на них тоже каким-то образом воздействуют. Но, на самом деле, все всем кажется. Какой-то объем информации аудитория потребляет, выбирая из общего потока то, что ей интересно. Каждый отдельно взятый индивидуум из общего информационного потока выхватывает какие-то отдельные фрагменты, из которых он структурирует свое восприятие мира. Самое смешное, что, с моей точки зрения, забывают, что СМИ не в состоянии никого ни в чем убедить. Есть классический пример из теории коммуникации: люди отторгают ту информацию и те СМИ, которые не ложатся на их стереотипы. СМИ должны подтверждать в глазах аудитории ее точку зрения.

К.М.: Популярные сейчас утверждения, что журналист формирует картину мира, насильственно внедряет что-то в сознание аудитории - конечно же, натяжка. Они верны примерно в такой же степени, как утверждение, что паровозом управляет кочегар, который бросает уголь в топку, а не машинист.

А машинист кто в этом раскладе?

К.М.: С моей точки зрения, наверное, не народ - это понятие пафосное, возвышенное, оценочное, - а элита, политический класс, который в рафинированном виде собственные запросы и интересы этого самого народа пропускает через определенные информационные фильтры, делает публичными. Всей информацией можно обладать только при взгляде сверху; при взгляде снизу журналист может выхватить единичный, частный факт, но ни препарировать его, ни донести он не в состоянии.

Д.В.: На самом деле, машинист давно вышел покурить. Он вышел покурить еще, наверное, пятнадцать станций тому назад. Этого никто не заметил, и даже уже забыли, как он выглядит в лицо и сам факт того, а должен ли он быть вообще. С тех пор это все едет, кочегар исправно кидает уголь в топку.

А может, и кочегара нет?

Ю.Д.: Я магу часткова пагадзіцца з тым, што медыя магутныя, але не ўсемагутныя. Але варта сказаць, што існуе досвед таталітарных дзяржаў, досвед нацысцкай Нямеччыны. Мне, дарэчы, даводзілася чытаць кнігу, якая называецца “Вайна, якую выйграў Гітлер”, дзе вельмі падрабязна апісваецца, як была збудавана сістэма нацысцкай прапаганды. У гэтым сэнсе нацысцкая прапаганда магла даволі эфектыўна кіраваць грамадствам, накіроўваць яго, - гэта безумоўна, тут і спрачацца няма з чым. Але я згодны з тым, што людзям можно не ўсё, што называецца, "впарить". Мао Цзэдун у свой час выказаў такую формулу, што “народ – гэта чысты аркуш паперы, на якім можна пісаць самыя прыгожыя іерогліфы”. Гэта магчыма, але для гэтага трэба мець руку Мао.

Д.В.: Юрий, примеры, которые вы приводите, - совершенно правильные и бесспорные: это и дело Дрейфуса, и Германия времен Гитлера. Но с тех пор прошел не один десяток лет. Мне кажется, то, что было подвластно СМИ и пропаганде в те годы – семьдесят, восемьдесят и даже, может быть, тридцать лет назад, - уже не работает сегодня.

Ю.Д.: Я думаю, тут справа ў пэўнай ступені. Зразумела, такой ступені маніпуляванасці грамадскай свядомасцю, якая была ў нацысцкай Нямеччыне, дзякуй Богу, няма. Калі яна ёсць, так, мабыць, толькі ў Паўночнай Карэі. Але пэўныя элементы гэтага ў розных краінах па-рознаму існуюць. А потым, ёсць з’явы рознага гатунку. Напрыклад, цяперашнім беларускім медыям, калі хтосьці ім даў заданне расказаць, што ў нас на валютным рынку ўсё выдатна і што даляраў хоць залейся, - сказаць яны могуць, але беларус выйдзе на вуліцу і ўбачыць, што сітуацыя крыху не такая. А калі беларускім медыям будзе дадзена заданне распавесці, як крыважэрныя імперыялісты гвалцяць лівійскі народ, то, можа быць, і так – ніхто ж не паедзе ў Лівію глядзець, як там насамрэч. Ёсць розныя тэмы з розным роскідам маніпуляцый: нейкімі пытаннямі можна даволі лёгка маніпуляваць, некаторымі складаней. Калі чалавек можа нешта праверыць і будзе вымушаны гэта праверыць, то маніпуляваць складаней.

Почему-то когда мы начали говорить о примерах, о новостях для белоруса, например, про валюту, я задумалась: интересуют ли белорусского читателя события в окружающем мире, большем, чем наша родина? Япония, арабские революции. Насколько это интересует по сравнению с валютой, падением и милиционером, которому выкрутили палец?

Д.В.: Япония, безусловно, интересует. Общество вообще очень интересуют катастрофы, кровь, когда что-то где-то развалилось, взорвалось, цунами и так далее. Революции, я думаю, интересуют в гораздо меньшей степени, а уж желание разобраться в причинах этих революций, не говоря уже об их возможных последствиях, есть у единиц.

К.М.: Интересует то, что непосредственно затрагивает человека или развлекает. Плюс я бы отметил еще один момент: на разные целевые аудитории с разным образованием, доходами, политическими взглядами разные новости действуют совершенно по-разному. Мы не всегда даже в состоянии просчитать, как это будет воспринято и интерпретировано.

Меня поразило на родных форумах TUT.BY то, что в форумах, посвященных Японии, звучат какие-то очень странные нотки. Нотки апокалиптического толка, причем злорадно-апокалиптические: "так им и надо, этим узкоглазым" - это первая тема, и вторая почему-то Курилы. Причем это пишут не российские пользователи, а белорусские. Нам как бы важнее всего, условно говоря, наша жизнь, наш быт, но почему-то Курилы нас тоже волнуют.

Ю.Д.: Думка пра тое, як нам “обустроить Курилы”. Гэта паказвае, што значная частка беларускага грамадства проста жыве ў гэтым культурным, палітычным, інфармацыйным полі Расеі. Курылы ўспрымаюцца як нашыя, таму, я думаю, такая рэакцыя.

Цікавасць да падзеяў, якія адбываюцца далёка, залежыць яшчэ ад таго, наколькі іх можна прымерыць да сябе. Я думаю, сам па сабе факт цунамі зацікавіў, але менш. А вось да выбуху на ядзернай станцыі, які наўпрост падобны да Чарнобыля, больш цікавасці і страху, бо гэта можа распаўсюдзіцца на нас.

Савецкія людзі з прычыны пэўнай пабудовы грамадства, глабальнай місіі дзяржавы вельмі любілі даведвацца, што адбываецца за межамі. А зараз, паколькі той дзяржавы няма, місіі няма, то адбываецца пэўная правінцыяналізацыя. Распавяду канкрэтную гісторыю, якая тычыцца майго калегі з Радыё “Свабода”. Ён сам літовец, лятаў у Ірак на самым пачатку ваеннай аперацыі – у траўні і ў верасні 2003 года, у самы гарачы час. Ён быў там два тыдні, ездзіў там з бронежылетам у розныя рэгіёны. Калі ён вярнуўся ў Прагу, я папрасіў яго: “А напішы кніжку, гэта ж вельмі цікава. Ты, можа, быў адзіным літоўцам, які ўсё гэта бачыў на свае вочы”. Ён спачатку загарэўся, звярнуўся да сваіх сябрукоў, выдаўцоў, а потым мне кажа: “Ведаеш, я не змог. Яны кажуць: у нас ёсць наша Літва, ёсць нашы суседзі, ёсць Брусэль, Штаты, а ўсё астатняе – гэта Марс. Гэта ім проста не цікава”. Мне чамусьці здаецца, што беларусам было б цікава. Можа, я памыляюся. Але, можа быць, гэта адбываецца за кошт таго, што беларуская знешняя палітыка ў чымсьці спрабуе быць маленькім Савецкім Саюзам. У нас Венесуэла, Іран, Кітай – мы вядзем глабальную палітыку. А літоўцы - не.

К.М.: Юрий, мне кажется, вы переоцениваете белорусскую внешнюю политику. На самом деле, большая часть населения не интересуется даже процессами, происходящими в соседних странах, в странах Балтии, в Украине, в Польше. В конечном итоге, даже ситуацию в России, периодически вытягиваемую за уши в любой сюжет в показательных целях, немногие знают глубоко и анализируют. Еще через поколение это может стать серьезной проблемой, потому что, вписавшись во внешний мир на прагматическом уровне, в мировоззренческом смысле можем на поезд не успеть.

С другой стороны, я бы не стал делать выводы о специфике реакции аудитории на внешние события по интернет-форумам. Дело в том, что в соседней России, которой Курилы интереснее, сколько уже было и эпатажных, громких заявлений, и потрясаний географическими картами, сапогами, но в конечном итоге опрос в самой популярной сети "ВКонтакте" дал предсказуемый с логической точки зрения результат – то ли 83%, то ли 87% пользователей, которые сочувствуют Японии и не вспоминают о Курилах. Другое дело, что люди, которые по тем или иным причинам, действительно обеспокоены ситуацией на Курильских островах, в Ливии, будут сидеть на форумах, спорить – такие "пикейные жилеты" ("Пикейные жилеты" в романе И. Ильфа и Е. Петрова "Золотой теленок" – прозвище обывателей, горячо обсуждающих международную политику. - Прим. ред.).

Д.В.: В приведенном Юрием примере есть еще одна сторона, о которой тоже не нужно забывать, - предложение коллеге написать книжку. Уважаемые коллеги, огромная часть аудитории с трудом в состоянии дочитать до конца информационную заметку, а вы хотите, чтобы они книжки читали. А вот по поводу реакции на все катастрофы, взрывы, аварии вспомнил беседу с коллегой, который работает в криминальной журналистике. Я спрашивал у него: "Почему люди с таким восторгом все время смотрят на разбитые машины, сгоревшие квартиры, цунами, землетрясения?". Он мне выдал тезис: "Потому что люди смотрят и радуются, что в огромном городе, где со всех сторон угрозы, где со всех сторон может быть страшно, это все произошло не с ними".

Ю.Д.: Ведаеце, гэта такі эмацыйны масаж: людзі глядзяць баевікі, жахлівыя фільмы, і ў гэтым сэнсе гэтая навіна таксама кшталту баевіка. А што тычыцца Курыл, я зараз гляджу РИА "Новости", апытанне цэнтра вывучэння грамадскай думкі Расіі – 89% расіян выступаюць супраць перадачы Японіі чатырох выспаў Курыльскай грады. Так што казаць, што ім усё гэта па барабану, - я бы так не сказаў.

Д.В.: Юрий, а там нет вопроса: "А где это, Курилы?"? Интересует процент правильно на него ответивших.

Костя сказал "пикейный жилет", и я как-то порадовалась, потому что пикейный жилет вызывает воспоминания о мире, где не всё "все равно". В то время, да, думается, и гораздо позже профессия журналиста была почетна. Сейчас журналистика как бы стигматизирована. Идея такова: журналистика – это писание левой ногой на желтые темы. Слово "журналюги" у нас гораздо популярнее слова "журналисты". Что изменилось? Почему?

Д.В.: Мне кажется, в те времена СМИ были более влиятельны, поэтому и профессия журналиста воспринималась как более престижная. Потом появился период, когда были не только центральные газеты, но и газеты двора дома № 64 по улице такой-то – каждый двор, каждая улица обладала своей газетой. Уровень этих газет был соответствующий, и уровень людей, там работающих, - тоже, а информационный вал был таким, что люди вообще перестали читать и воспринимать все.

К.М.: Наверное, играет роль степень развитости социальной коммуникации, характера общения, темпа жизни и в связи с этим – способности аудитории не только воспринимать информацию, но и оценивать ее, оценивать работу журналиста. На каком-то этапе попросту возник кризис доверия, связанный с тем, что не раз и не два СМИ садились в лужу как с локальными вопросами вроде обещания в прошлом году забросать всю Россию белорусской гречкой, так и с глобальными – те же озоновые дыры и влияние на них систем охлаждения. Естественно, когда вся медиамашина работает на какую-то идею, а потом оказывается, что это пустышка, симулякр, фуфел, в конечном итоге никакого доверия не будет. С учетом того, что все эти годы происходила и коммерциализация медиа, и не все потребители эту коммерциализацию восприняли положительно. Дело вкуса, в конечном итоге.

Ю.Д.: Я бы ўсё ж такі сказаў, што справа ў змене тыпу грамадства. Савецкае грамадства было ідэакратычным, яно ўвесь час было збудавана на напампоўванні ідэалагічных імпульсаў. Таму родная партыя, а за ёю і ўсё грамадства тых людзей, якія былі, так бы мовіць, ідэалагічнымі прываднымі рамянямі, ставіла вельмі высока. Савецкі Саюз распаўся, камунізм абрынуўся, адбылася, так бы мовіць, ідэалагічная дэмабілізацыя, таму што ўсё, што мы зараз бачым, назіраем у нашай богаспасаемай бацькаўшчыне, - гэта даволі слабыя і бляклыя рымейкі таго, што было. Адпаведна і знізіўся статус. Акрамя таго, я б сказаў, што савецкая сістэма ў пэўным сэнсе замарозіла многія рэчы да мадэрна і ранняга мадэрна Расійскай імперыі, - гэты логацэнтрызм грамадства, калі ўвогуле слова журналіста, пісьменніка вельмі шмат што значыла. Мы зараз гаворым, чаму гэта здарылася з журналістамі – а паглядзіце, што здарылася з пісьменнікамі, асабліва калі параўноўваць з 60-мі гадамі, калі Яўген Еўтушэнка выступаў перад Лужнікамі! Дзясяткі тысяч людзей прыходзілі проста слухаць вершы. Я думаю, на жаль, вершы Канстанціна наўрад ці прыйдуць Лужнікі слухаць, і не таму, што яны кепскія, а таму, што час змяніўся – попыт на слова зменшыўся. І адпаведна павага да носьбіта гэтага слова.

Д.В.: Наверное, проблема еще и в том, что раньше все это капало по капельке из крана – информации было мало, она была на вес золота, и ее с удовольствием потребляли. Потом кран открыли до такой степени, что так полило, что довольно быстро все затопило. И теперь уже и смотреть-то на эту воду не хочется.

Если это вода вообще.

К.М.: Да, я согласен – увеличился информационный поток, но произошла очень незаметная во временной перспективе, но уже очевидная сегментация: мне интересно это, а мне интересно то. Действительно, Юрий, время логоцентризма, идеократии закончилось. Но, может быть, высшая мудрость в том, чтобы работать на информированную аудиторию из тридцати человек, которая точно воспримет и поймет тебя, а не собирать Лужники.

Ю.Д.: Магчыма, тое, што ў свой час журналіст, кажучы словамі таго ж Еўтушэнкі, быў больш, чым журналіст, а зараз ён проста журналіст – гэта, магчыма, не толькі наш працэс. Ведаеце, у Францыі быў знакаміты публіцыст Раймон Арон, які проста пісаў перадавіцы ў “Фігаро”. І калі ў 1968 годзе там былі студэнцкія хваляванні, ён напісаў, што ўрад робіць няправільна, то тагачасны прэм’ер-міністр Пампіду напісаў яму асабісты ліст і сказаў: “Гэта не дзеля таго, каб вы яго надрукавалі. Я вам распавядаю, як прымаліся рашэнні, проста каб вы асабіста ведалі”. А яшчэ больш яскравая гісторыя пра знакамітага амерыканскага тэлекаментатара Уолтэра Кронкайта, які выступіў і сказаў, што вайна ва В’етнаме прайграная, і не варта было у яе лезьці. Прэзідэнт Джонсан тады сказаў: “Калі Кронкайт супраць, то ўсё, я не пайду на наступныя выбары”. Словы такіх людзей вельмі шмат што значылі, хаця ў іх руках не было нічога, акрамя ручкі ці мікрафона. Зараз такіх проста няма.

Вы мне все излагали, что журналист, дескать, ничего не формирует, мы – только проводники. Формирует либо конкретный индивидуум, либо власть имущие. А журналист – только транслятор. А вот, пожалуйста, пример: журналист, который делает политику, делает действительность настолько, что президент не идет на выборы.

Д.В.: Мы забываем, в каком веке был Помпиду, в каком веке был Джонсон. Давайте попытаемся вспомнить такой пример из последних 25 лет. Я не помню, говорю вам честно.

Юра, вспомнишь такой пример за последние 25 лет?

Ю.Д.: Журналіста, які быў уладаром думак? Магчыма, не, не прыгадваецца. Можна сказаць пра нейкую супольнасць, нейкую журналісцкую кам’юніці, якая фармуе думку разам. Але сказаць пра асобную постаць, што чалавек – гэта ўладар думак, хіба не.

Д.В.: И то этот конгломерат журналистов формирует мысли и ощущения жизни не у всего общества, а у отдельно взятой группы людей.

К.М.: Я бы сказал так: влияет сегодня именно та часть журналистов, которая включена, вмонтирована в общий социальный механизм. Чтобы оказывать влияние на Помпиду, нужно было как минимум десятилетиями зарабатывать авторитет и общаться с французским политическим классом, изучать его чуть ли не под микроскопом. Давайте оценивать социальный механизм целиком, а не выкручивать журналистику из него.

Хотелось бы еще обсудить вопрос журналистского цинизма и некоего символа веры журналиста, некоего кодекса профессиональной этики. В связи с этим очень бы хотелось поговорить о проблеме сенсации, о том, когда профессиональный цинизм зашкаливает, и есть ли из этой ситуации какой-то выход. Итак, журналистский цинизм и чего не должен делать журналист.

Д.В.: За себя попробую сказать – врать не хочется. Даже заблуждаться, наверное, но это уже не так трагично, как писать заведомую чушь, в которую ты сам не веришь. Ну, и по крови, по трупам карьеру делать не хочется – это к разговору о сенсациях.

К.М.: Есть десять заповедей для религиозных людей, освященных религиозным авторитетом. Для нерелигиозных – общечеловеческим, моральным. Почему, в конце концов, для журналиста они должны издаваться в какой-то особой редакции? В конечном итоге, это общечеловеческое, спланированное на конкретную ситуацию.

Костя, позвольте вам не поверить. Есть достаточно четкие отличия профессиональной медицинской этики от профессиональной журналистской этики, от профессиональной педагогической этики.

Д.В.: Чти главного редактора своего.

К.М.: И собственника.

Ю.Д.: Я тут хутчэй пагаджуся з Юляй, бо ў пэўным сэнсе цынізм убудаваны ў прафесію. Заўсёды самая гарачая навіна – гэта драма, трагедыя, нейкі злом нармальнасці. І, наадварот, драма, трагедыя – для журналіста навіна. Гэта, дарэчы, не заўсёды і кепска. Юлія прывяла прыклад з медыцынай, і сапраўды, калі хірург будзе ўспрымаць эмацыйна пакуты кожнага свайго пацыента, у яго рукі будуць дрыжаць, ён не зробіць аперацыю. Ён павінен спакойна, халодна разглядаць гэта як аб’ект, і толькі тады ён можа гэтаму чалавеку дапамагчы.

Журналісцкі цынізм часам сапраўды спараджае вельмі сур’ёзныя маральныя дылемы. Ілгаць кепска, гэта зразумела, а дзе мяжа прыватнасці? Калі чалавек, напрыклад, хварэе на нейкую хваробу – гэта можна гаварыць ці не? Гэта інфармацыя, гэта праўда, але можна ці не? Вельмі сур’ёзная праблема, якая Беларусі, дзякаваць Богу, не тычыцца – д’ябальскі механізм тэрору. Вось, скажам, адбываецца тэрарыстычны акт – захоп закладнікаў. Функцыя журналістаў – гаварыць праўду. Журналіст ідзе, размаўляе з тэрарыстам, які кажа, што мы патрабуем таго і таго, інакш мы гэтых людзей заб’ем. Журналіст ідзе да родных гэтых закладнікаў, і тыя, зразумела, у слязах. Ствараецца малюнак, што ёсць ледзьве не герой – тэрарыст, і ёсць кепскі ўрад, які па сваёй дурасці не хоча пайсці на гэтыя ўмовы. А тое меркаванне, што калі ўрад пойдзе на гэтыя ўмовы, то ён увогуле не зможа ў будучым бараніць людзей, - гэта сілагізм, які на малюнку не пакажаш. Слова “тэрор” – гэта “страх” у перакладзе з лаціны, і ў гэтым сэнсе аказваецца, што журналісты, кіруючыся сваёй этыкай, аказваюцца ўбудаванымі ў гэтую машыну тэрору, распаўсюджваюць гэты тэрор па ўсім грамадстве. Звярніце ўвагу: да з’яўлення масс-медыя такой формы тэрору, як захоп у закладнікі звычайных людзей, проста не было, таму што яна была неэфектыўнай. А калі з’явіліся медыі, яна стала эфектыўнай. У гэтым сэнсе гэта адна з самых цяжкіх журналісцкіх дылем. Этыка патрабуе: “Гавары праўду!”, а тэрарыст на гэта глядзіць і ўсміхаецца: “Ну, малайчына, працуй на мяне”.

Д.В.: Помните страшный случай – захват заложников на Дубровке? По-моему, тогда всплыла эта тема: когда спецназ разворачивался для штурма, журналисты, которые работали на улице возле этой Дубровки, быстренько стали вещать в прямой эфир о том, что разворачивается спецназ.

К.М.: Информировать террористов.

Д.В.: Выскажу сугубо свою точку зрения, которую никому не навязываю: я считаю, что журналисты не должны этого делать. В ситуации с террором я бы для себя выбрал не информировать, понимая последствия этих шагов.

К.М.: Не информировать однозначно. Более того, раз я уже сегодня настаиваю на том, что журналистика, медиа – это часть общества, в конечном итоге эту проблему за журналистов решают, как правило, люди других профессий.

Ю.Д.: Сапраўды, ёсць мяжа. З тэрорам выяснілі, а зараз больш канкрэтная і практычная сітуацыя, якая тычыцца Беларусі, - валютная паніка: ці добра яе раздуваць? Устойлівасць нацыянальнай валюты – гэта, у прынцыпе, таксама нейкая каштоўнасць, і гэта шмат каго тычыцца. Вось тут можна ці нельга? А калі размова ідзе пра катастрофы – што пра іх можна паведамляць, а што нельга? Што можа выклікаць тую ж паніку і зробіць сітуацыю горшай?

Д.В.: Что касается валютной паники, тут все-таки оценочный критерий, мне кажется, должен лежать в такой плоскости: от валютной паники напрямую не зависят жизни достаточно большого количества людей. Хотя, конечно, нельзя исключать инфаркта старушки, которая потеряла деньги, но инфаркт у нее может случиться вне зависимости от того, будем мы информировать или нет, если она потеряет свои деньги.

Кстати, насчет жизни. Вопрос, который я не предполагала задавать, но для меня это очень тяжелая дилемма: эти плачущие люди, которые только что потеряли близких и к которым репортер лезет с микрофоном в рот. Он таким образом информирует общество. Или вот наивный вопрос, на который я прошу вас ответить. Вы журналисты, кто-то тонет, погибает – броситесь спасать или будете фотографировать?

К.М.: Спасать, а не фотографировать.

Д.В.: Конечно, спасать.

А это непрофессионально.

Д.В.: Значит, мы плохие журналисты.

Юра, спасать или фотографировать?

Ю.Д.: Калі я буду адзін, то буду спасаць. А калі будуць яшчэ людзі, то хутчэй за ўсё фатаграфаваць, хоць я і не ўмею гэтага рабіць.

Д.В.: Господин Дракохруст выкрутился хитрее всех – у него было время подумать, пока мы отвечали, поэтому он быстренько сочинил людей, которые тоже там оказались.

Ю.Д.: Калі журналіст дзесьці адзін і нешта здараецца, абсалютна натуральна, што ён паводзіць як чалавек. Але калі ёсць іншыя людзі, калі ёсць выратавальнікі, а ён проста бегае і дапамагае, то ў пэўным сэнсе ён здраджвае сваёй місіі. Дапамагаць можа там будзе каму, калі вакол людзі, але паклапаціцца пра тое, каб грамадства пра гэта даведалася – а такая патрэба таксама ёсць, і, магчыма, у гэтым зацікаўленыя і ахвяры гэтага, - калі ён гэтага не робіць, то ён робіць кепска.

Читайте продолжение на следующей неделе.