1. Виктор Лукашенко получил звание генерал-майора запаса. Предыдущее его известное звание — капитан
  2. С 1 марта заработал обновленный КоАП. Новшества затронут почти всех белорусов
  3. Экс-президента Франции Саркози признали виновным в коррупции и приговорили к тюремному заключению
  4. С 2 марта снова дорожает автомобильное топливо
  5. «Желающих помочь белорусам в их „хлопотном дельце“ много». Чем заняты «Народные посольства» за границей
  6. Витеблянину с онкозаболеванием за насилие над милиционерами дали 3,5 года колонии
  7. «Подошел мужчина в одежде рыбака». Как судили пенсионерок, задержанных на выходе из электрички
  8. В Новогрудке кто-то расстрелял из пневматики собаку. Пес умер, волонтеры обратились в милицию
  9. Получающих зарплату «в конвертах» планируют привлекать по «административке»
  10. «Первый водитель приехал в 5.20 утра». Слухи о «письмах счастья» за техосмотр привели к безумным очередям
  11. Горбачев: Я не раз говорил, что Союз можно было сохранить
  12. Читаете канал «Советская Белоруссия»? Говорим с его автором (нет, это не то же самое, что газета)
  13. «Тут мы ощущаем жизнь». Как семья горожан обрела счастье в глухой деревне и открыла там бизнес
  14. «Будет готов за три-четыре месяца». Частные дома с «завода» — сколько они стоят и как выглядят
  15. «Жесточайшим образом останавливать». Чиновники взялись за аптеки, которые подняли цены из-за НДС
  16. В Беларуси ввели очередные пенсионные изменения. Что это означает для трудящихся
  17. Водители жаловались, что после поездки по М-10 не могут отмыть машины. Вот что рассказали дорожники
  18. Лукашенко — главе КГК: Необходимо ввести ответственность и для тех, кто берет в конвертах деньги
  19. Латушко ответил жене Макея: Глубина лицемерия и неспособность видеть правду и ложь просто зашкаливает
  20. «Думал, что это простуда. Оказалось, нужна пересадка сердца». История Вячеслава, пережившего трансплантацию
  21. Минское «Динамо» начинает первый за четыре года плей-офф. Чего ждать от «зубров»
  22. В Витебске увольняют Владимира Мартова — реаниматолога, который первым в Беларуси честно говорил о ковиде
  23. Чиновники обновили базу тунеядцев. С мая с иждивенцев будут брать по полным тарифам за отопление и газ
  24. «Меня потом знатно полили шампанским!» Первая белоруска с COVID-19 — о том, как прожила «коронавирусный год»
  25. «Личная инфляция»: лекарства и отдельные продукты в феврале подешевели, но в целом цены растут
  26. Наказание за зарплаты «в конвертах», ответ Латушко жене Макея, звание сына Лукашенко — все за вчера
  27. Беларусбанк вводит лимиты по некоторым операциям с банковскими карточками
  28. Минчанка из списка Forbes отсидела 20 суток и рассказала о «консервативном патриархате» в Жодино
  29. «Проверяли даже на близнецах». В метро запустили оплату проезда по лицу. Как это работает
  30. Убийца 79 белорусов, сжег пять деревень. Вспоминаем о Буром — в память о нем в Польше проводятся марши


Андрей Коровайко,

Реформы в белорусской системе образования начались с развала СССР. Что изменилось с тех пор? Какие плоды мы пожинаем? Выпускники 2010 года пережили еще четыре реформы средней школы.

Как эти реформы отражаются на уровне образования? Какие реформы еще необходимы школе? Куда движется среднее и высшее образование в Беларуси, да и движется ли оно в принципе? Что мешает развитию системы образования?

На эти и другие вопросы в студии прямого эфира портала TUT.BY отвечала эксперт Агентства гуманитарных технологий, кандидат педагогических наук Светлана Мацкевич. 

Внимание! У вас отключен JavaScript, или установлена старая версия проигрывателя Adobe Flash Player. Загрузите последнюю версию флэш-проигрывателя.


Внимание! У вас отключен JavaScript, или установлена старая версия проигрывателя Adobe Flash Player. Загрузите последнюю версию флэш-проигрывателя.


Скачать видео

Систему образования постоянно реформируют. Учащиеся, которые выпускались в этом году, пережили целых четыре реформы. Как эти реформы отражаются на образовании? Действительно ли это задел на будущее, который приведет к каким-то положительным результатам?

Реформы очень сильно отражаются на состоянии системы образования. Но результаты реформирования можно увидеть 10-15 лет спустя. И если начало реформ задумывалось в начале 90-х годов, а в реализацию их запустили в 1996-м, то сегодня, в 2010 году, мы уже имеем результат этой реформы. Если сейчас начать оценивать качество образования и результат, то для этого придется произвести своего рода историческую открутку обратно и понять, где и какие были ошибки либо успехи.

Давайте этим и займемся. С чего все началось?

Все началось, если быть предельно откровенной, - с момента распада Советского Союза и обретения Беларусью независимости. И если при Советском союзе все цели образования – как и кого воспитывать и обучать, - исходили в Беларусь из Москвы, своего рода головы, то в начале 90-х годов, и чиновники, и Министерство образования, и ученые, работающие в этой сфере, фактически остались без этой самой головы. Они должны были сформировать совершенно иное представление в новых условиях. Предыдущий, советский этап не научил разрабатывать цели образования ни чиновников, ни экспертов в этой сфере. На тот момент даже и слова-то такого не было.

Раньше система образования работала на госзаказе, потом это сформулировали, как социальный заказ, якобы само общество должно сформировать эти самые представления о новом поколении, которое мы должны воспитать. Но на самом деле все это делают специалисты, и для этих целей должен был быть создан целый механизм отработки новых целей образования и первичного представления о новом белорусе – каким мы должны его воспитать.

А почему было нельзя учить так же, как учили при Советском Союзе?

Так оно и продолжалось. В первый период, когда была объявлена реформа образования, инерция того, как необходимо воспитывать и обучать, шла из советских времен. Поэтому в период реформообразования эти инновационные элементы просто необходимо вкраплять в систему образования.

Поскольку образование является вообще консервативной и малоподвижной сферой, то любые реформы, а также новые внедрения инноваций проходят с огромным трудом. И если делать прокрутку реформ, проводимых с середины 90-х, то там был ряд как позитивных, так и негативных моментов.

И что было хорошего?

Была произведена определенная реструктуризация системы образования, введены новые типы учебных заведений. То есть была задана очень правильная и позитивная тенденция на новизну. Но любая начинающаяся тенденция или мода со временем должна становиться осмысленной.
То есть когда были созданы лицеи и гимназии, был запущен и сам механизм обновления. Это ощущалось в начале 90-х годов – с каким энтузиазмом мы обсуждали и новые подходы в педагогике, и личностно ориентированный подход. Перед нами вставали совершенно иные заботы. Я, будучи всего лишь научным работником, чувствовала свою сопричастность к тому, что я могу повлиять на что-то в этой системе. И вот это ощущение обновления для меня до сих пор осталось незабываемым. Этому были подвержены педагоги на всех ступенях образования. Как раз тогда и начали формироваться авторские школы и вводиться новые методики.

Импульс, который был задан на тот момент, был позитивным. Но, к сожалению, как мне кажется, этот импульс был растрачен. Та энергетика, которая исходила и от преподавателей, и от научного сообщества, и в том числе от управленцев, каким-то образом постепенно сошла на нет и была заморожена. В чем причина такой заморозки и неудавшихся затем элементов этой реформы образования? По-моему, данная реформа была предельно формализована и ею стали заниматься управленцы. Конечно же, управление в первую очередь должно заниматься реформированием и что-то предлагать. Но фактически управление должно становиться заказчиком, а содержание форм должны отрабатывать ученые, педагоги, общественность, в какой-то мере и родители.

То есть те, кому с этим-то и работать…

Да. И вот этот процесс демократизации не был развернут. В результате реформа образования превратилась в административный формат и прошла несколько циклов ничем не завершенных модных явлений.

Любая мода, которая начинается, и особенно в гуманитарной сфере, рано или поздно должна перерасти в традицию, норму. Но перерастает она в эту самую норму только тогда, когда это становится осмысленным теми людьми, которые это делают. Если же это будет бессмысленным, без отдачи – теми же педагогами, научными сотрудниками, то все это становится также бессмысленным. В итоге проходит определенный цикл обновления, который без видимого позитивного результата никак и ничем не закрепляется в обществе. Все это превращается в формализм.

Элементов формализации, которые прошла реформа, было несколько. Они были связаны также и с новыми образовательными технологиями – начинается мода и начинает внедряться что-то модное, но не все могут понять по смыслу и содержанию, что это за технология, что конкретно должно изменяться. До сих пор многие наши педагоги не могут четко отличить технологию от методики – для них это практически одни и те же слова. За это время в педагогике было отработано так много новых слов… Слова есть, а глубокий смысл этих слов, обновленный в соответствии с современностью, почему-то не закрепился в педагогическом подсознании.
Это парадоксально. Мы действительно прошли стадию цикла административных реформ, а самого обновления содержания образования так и не произошло. И в первую очередь – не произошло обновления педагогического мышления.

…И развития не произошло?

Думаю, что да. Развития не произошло, а просто изменилась сама структура и изменились система деятельности и стандарты образования. Так или иначе, но мы пришли к каким-то иным стандартам, и воспитываем уже не молодого строителя коммунизма, а совершено другого человека, нового белоруса. Но какой этот новый белорус, по каким качествам и параметрам начинать его оценивать – пока еще сложно что либо говорить. Хотя предложения по поводу того, кого надо формировать и воспитывать на теоретическом и на практическом уровнях, делались в начале 1990-х годов. Были и концепции реформ национальной школы. Даже наша группа отрабатывала и давала предложения в Министерство образования для создания другого проекта – альтернативного, где рассматривались не только теоретические аспекты новых реформ, но и то, как их надо делать, как правильно реализовывать, как по-другому формировать педагогическое сознание, какие процедуры должны запускаться.

Вы сказали, что для того, чтобы понять, сработала реформа или нет, понадобится десятилетие, а то и больше. Как тогда расценивать реформы последних лет, когда никак не могли определиться, сколько лет детям учиться?

Реформа не должна сводиться к этим цифрам - 12 или 11 лет. Это также элементы формализма. Взять тот же вопрос – с семи или шести лет вести ребенка в школу. Я помню несколько моментов такой цифровой реформы, когда переводили с семилетнего возраста на шестилетний, потом эта система менялась с десятилетнего на 11-летний, а потом уже и на 12-летний. Потом с 5-балльной вводилась 10-балльная система… Это все цифровые элементы. Это – средства, механизмы, которые уже идут в реализации. Но вопрос-то встает о цели образования – какая цель, для чего все это делается?

И для чего это все делалось?

На мой взгляд, это была запущена просто какая-то процедура, как какая-то машинка, - в которую подключались тысячи преподавателей и педагогов, при всем этом выдавалось все это как инновация, а смысл и содержание куда-то уходили. Удержание новых целей реформы образования ушло начиная с 1997 года. А для того, чтобы этот механизм все-таки работал и чтобы как-то шла эта инерция обновления, надо было периодически что-то вбрасывать. И вот эти вбрасывания касались как изменения сроков обучения, так и процедуры оценки качества знаний учащихся. А под конец это вообще выросло в мониторинг качества образования. Все то, что раньше и делали сами педагоги, и просто оценивали учащихся, вдруг было названо мониторингом качества. Я лично участвовала в попытках изменения концепций всех этих явлений. Но без изменения смыслов и содержаний всех этих процедур все проделанное остается нерезультативным, и люди увлекаются самим процессом. Педагоги все равно перешли на 10-балльную систему оценки знаний учащихся. Но от этого суть и содержание не изменились. В итоге вся энергия ушла не в содержательное, а в формальное.

Но как же… Содержание также во многом меняется – отменяются профильные классы, отменяют какие-то общеобразовательные предметы, которым раньше учили. Или, наоборот, в этом году – добавляют еще один час иностранного языка.

Поймите, делать можно все что угодно и изменять какие угодно процедуры, но для этого должна быть какая-то аргументация и основание. И, например, я понимаю, почему надо увеличить количество часов иностранного языка. Это же очевидно. Когда мы предлагали концепцию функциональной грамотности в конце 1990-х, начале 2000-х годов, там черным по белому было написано, что языку надо обучать интенсивно, надо менять методики изучения иностранного языка, потому что Беларусь уже вошла в мировое пространство. И если мы хотим быть современными людьми, то все это мы должны осваивать очень быстро. Прежние методики обучения иностранному языку, - оставшиеся еще с советских времен, - надо радикально менять. Но на тот момент это как-то не очень убеждало, потому что к элементам функциональной грамотности добавляются уже и гражданская грамотность, и политическая, и элементы компьютерной и гуманитарной грамотности.

Сегодня есть разные аспекты и показатели новых качеств, и когда они даются пакетом и предлагаются учеными пакетом, как некая целостная система будущего, современного белоруса, то для чиновников это выглядит очень… убийственно. Потому что это неожиданно, а они предпочитают идти медленно, пошагово.

Такого рода реформы все-таки должны делаться системно. Системно мы должны продумывать и систему представления о личности, которую формируем. Также системно должны быть продуманы и действия, которые мы должны будем производить. А отдельные, частичные действия в такой сфере как образование, сегодня не приводят к каким-либо результатам.
Сегодня все пробелы реформы образования на себя берет высшая школа, высшее образование. Поскольку результаты реформы уже есть, и высшее образование принимает первичный человеческий материал, который мы оцениваем пока еще как низкий.

Как изменился первичный материал? Кто сегодня приходит учиться в вузы?

Я сталкиваюсь с откровенными элементами безграмотности. Безграмотности не на уровне чтения и написания, а функциональной безграмотности – незнание элементарных представлений о государстве, о правовом государстве, гражданстве, человеческих отношениях. И я сталкиваюсь с этим даже на пятом курсе.

Школа работает как система знаний, и сегодняшние выпускники много знают, даже больше нас с вами. А задача современности заключается не в том, чтобы они много знали, а в том, чтобы научились мыслить в нестандартных ситуациях, а сами знания где-то могли найти.

Сегодня, при наличии информационных технологий, знание уже не надо транслировать вербально – оно упаковывается в какие-то формы, и в школах учащихся надо учить, как эти знания добывать самому. Как самому учиться – это раз, и осваивать уровень функционального, современного знания – два. Это поможет очень быстро адаптироваться человеку к новым условиям.

А вузы сталкиваются сегодня именно с элементом многознания, способностью очень быстро и хорошо отвечать на тесты. Этому школа вроде как научила. Но как только учащийся сталкивается с нестандартной ситуацией, где надо поразмышлять, где надо перевести теорию в реальность и начинать этим как-то оперировать, решать реально сложные задачи, - здесь мы отмечаем, что дети не то что не готовы к этому, а происходит даже своего рода отторжение от таких элементов обучения и образования в университетах.

Ну и как один из главных элементов – коммуникативная грамотность. До сих пор учащиеся школ очень плохо говорят и разговаривают. Это языковая грамотность не в плане знания языка, а в плане общения друг с другом, ведения деловых вопросов, решения проблемных ситуаций через коммуникацию. И обучение тому, как говорить, разговаривать друг с другом и слышать друг друга, - все эти простейшие элементы, к сожалению, не отработаны на уровне навыков у наших учащихся, поскольку все эти навыки переведены в некие письменно-виртуальные формы.

Кто и когда может учить этому в школах? Во-первых, программы и так загружены. А во-вторых – где взять педагогов? Из Педуниверситета имени Максима Танка, в который сегодня поступают двоечники?

Еще в 1990-е годы, когда предлагалась реформа, мы говорили, что ее надо начинать не со школы, а с университета, педуниверситета и системы повышения квалификации. Все реформы, если брать систему непрерывного образования, делаются сверху вниз, а не с середины или снизу. И действительно - сначала надо готовить педагогов. В тот период были очень радикальные предложения, вплоть до закрытия педуниверситетов, поскольку, в первую очередь, мы должны закрыть старое знание и дать новое.

Вопрос в том, кто может дать это новое знание. Поскольку в то время не все были в равных условиях на уровне знаний, и вся эта система стажировок, анализа и поиска опыта из других стран вполне работала. Так, насколько я знаю, сделали и прибалты, которые переобучали своих педагогов за счет обращения к европейскому опыту и за счет рефлексии, анализа собственной ситуации. Ведь обращение к европейскому опыту не означает, что не надо рассматривать собственную ситуацию. В процессе деятельности эти педагогические знания изучали и обновляли.
К сожалению, белорусская педагогическая наука на тот момент периода 1990-х имела огромный инновационный ресурс и потенциал. Но он опять был растрачен. Появилась мода на обращение к России, российскому опыту и просто не ощущалось нашего, белорусского самоопределения, самих ученых на тот момент. Чувствовался какой-то определенный комплекс неполноценности. Но есть у нас целое направление, которое я со своими коллегами разрабатывала под названием "Деятельностная педагогика" - обучение через деятельность. Там предлагались свои варианты по другому проектированию содержания образования и его обновлению.

Что случилось с этими проектами? Куда они делись и почему не прошли?

Они до сих пор остались на уровне теории. Были отдельные эксперименты – на экспериментальных площадках. В частности, я экспериментировала в системе повышения квалификации, в образовании взрослых, в неформальном образовании. И поскольку не было возможности и политической воли включать содержательные аспекты в реформу, то весь содержательный потенциал был смещен в другую сферу, причем не в сферу государственного образования, а в сферу неформального образования. Многие ученые уехали, а многие другие просто стали маргиналами. В итоге за этот период мы потеряли достаточно большое поколение педагогов. Как сейчас это обновлять и как начинать со всем этим стартовать… Думаю, что сегодня сложно будет объявлять какие-либо реформы, потому что на уровне школ, со стороны педагогов пойдет отторжение. Педагоги устали.

Нужно постепенно, путем окультуривания начинать с педагогического образования, с образования управленцев и менеджеров в этой сфере. По нашим подсчетам, на тот момент это составляло около тысячи человек. Должно быть запускающее ядро обновления. Но оно должно быть квалифицированным и профессиональным. И если на момент начала 1990-х практически все были относительно профессиональны, то сегодняшний уровень профессионализма в этой сфере, в области реформирования идей и осуществления этих гуманитарных технологий, работы с людьми в эпоху перемен  говорит о том, что такому уровню качества образования в условиях педагогических университетов действительно надо учить и обновлять.

А кто тогда пойдет учиться в педуниверситеты? Человек, который хорошо учился в школе, который умеет думать? Зачем ему идти в педуниверситет, где надо будет учиться еще и чему-то новому, каким-то инновационным вещам, а потом получать какие-то гроши за свою работу?

Любые реформы в системе образования начинаются не только с педагога и университетов. Это как один из важных элементов старта. А на самом деле любые реформы – это есть политический, управленческий и в том числе социальный вопросы.

В период 1990-х мы тоже не получали больших зарплат, но само ощущение обновления и то, что у нас есть какие-то шансы в будущем, на тот момент были очень сильными. И совсем не обязательно учителю или будущему учителю, который идет в университет, обещать большие зарплаты и какие-то социальные льготы. Не этим обеспечивается социальный статус педагога. А видение будущего, совершенного другого, в котором я могу сделать карьеру, в котором я могу сделать свое имя и в котором у меня будут свои ученики и своя научная школа, – все это начинает прельщать. И надо работать именно над такой мотивацией, а не над мотивацией того, что государство что-то там должно дать педагогу. Даже по опыту других стран – сколько бы педагогу не повышали зарплату, от этого качество образования не повышается. И это уже закономерность.
В гуманитарных сферах, каким является образование, оно решает вещи совершенно другого порядка – мышление, содержательные аспекты, человеческие мотивация и энтузиазм, видение совершенно иных установлений социальных и человеческих отношений в самой системе. И это более важно, чем какие-то льготы. А высокая зарплата рано или поздно придет.

В последнее время я иногда отказываюсь обсуждать реформы образования в такой модальности, как обсуждение самой системы и категорически отказываюсь обсуждать сроки обучения. Все эти разговоры и споры попросту бессмысленны. Надо видеть причину, а причина здесь лежит в управлении, в принятии решений и политической воле. Надо обсуждать эти вещи.

Кто принимает решения? Устанавливать ли систему ответственности? Кто же будет отвечать за то, что наши ученики будут проходить на некоторых этапах через целую систему прессингов и стрессов? Естественно, что здесь удобнее всего все списать на "стрелочника" в лице педагога. А ведь на самом-то деле должны отвечать госслужащие, которые все это запустили, начали. Они должны брать на себя ответственность и публично перед гражданским обществом заявлять об этом.

Политики должны уметь, кроме всего прочего, еще и признавать публично свои ошибки. И наших политиков, особенно в области образования, оказывается, этому тоже надо учить. Они не признают своих ошибок до тех пор, пока само гражданское общество, сами педагоги и независимые ученые-эксперты не начнут их об этом спрашивать. И это их на самом деле сегодня очень сильно пугает. Их пугает сама независимость.

Я как гражданин Республики Беларусь, будучи грамотным в гражданском правовом отношении, независима сейчас от деятельности чиновников Министерства образования. Но как профессионал в этой сфере я в состоянии их об этом спросить. И я в состоянии публично, находясь, например, в вашей студии, спросить их – кто будет отвечать за все это? Мне хотелось бы задать этот вопрос не в пустой эфир, а конкретному лицу, например, Василию Стражеву, который запустил эту реформу, и Гасенок, и Демчук, которые участвовали в этом до Стражева.

А с нынешнего министра образования, Александра Радькова, и спросить-то нечего. Он уже пожинает плоды и фактически консервирует, замораживает то, что было до него. И, обнаружив эту пустоту, что нам делать дальше? Меня волнует уже не столько реформа, которая прошла, сколько то, что же с этим делать дальше? Результаты не только по качеству образования, но и по состоянию деятельности, по системе профессиональных и человеческих отношений, которые складываются в этой сфере – все это меня откровенно пугает. Меня пугает авторитаризм управления в этой сфере. Меня пугает эта чрезмерная контролируемость и бюрократизация этой системы. А сейчас это все вообще идет по нарастающей во всех сферах. И результаты вот этих тенденций мы будем наблюдать опять же через пять-десять лет.

Вы говорили о цели в образовании, о том, что нужно воспитать нового белоруса. Вы видите этого белоруса? Каким он должен быть?

В первую очередь, новый белорус – это современный человек, который является функционально грамотным – владеет несколькими иностранными языками, знает свой родной белорусский язык. Это человек, который владеет современными информационными технологиями, который может включаться в современную систему коммуникаций, самостоятельно может выстраивать систему человеческих отношений – грамотен гуманитарно. Это человек, который может найти любое знание, которое есть на сегодняшний день и начать с ним оперировать.

И самое главное - это рефлексивно мыслящий человек, который может анализировать современное состояние и проектировать свое собственное будущее и свою собственную жизнь в своей стране.

Вот так - кратко и лаконично. И другое дело, что мы, специалисты в области проектирования содержания образования, в состоянии перевести все это в образовательный процесс и спроектировать это. Это отдельная сфера педагогической науки - перенести проектирование в учебные дисциплины и процессы, в организацию какой-то другой образовательной среды. И на уровне теории в педагогике все это уже есть. Белорусам не хватает политической воли, чтобы все это запустить и начать использовать этот интеллектуальный потенциал, который еще остался.
Надо начинать это как-то аккумулировать и начинать работать. И не сводить это все к принятию новых законов, к оценке качества знаний. А выстроить систему академических свобод в университете – это задача, которая вполне достойна реформатора, чтобы перевести наши университеты с системы авторитарного управления в систему академических свобод, когда университетом правит академическое сообщество, академики, – а не ректор, не менеджеры, которые озабочены деньгами и эффективностью, хотя без этого тоже никак. А сам ректор будет являться наемным работником.

Учебным заведением, в первую очередь, должно руководить академическое и педагогическое сообщества, и именно они должны формировать этот особый дух новизны и понимания того, ради чего все это делается. Формирование такой гуманитарной среды – достойная задача для современного реформатора. И при всех печальных оценках современного состояния системы образования все-таки у меня еще остается маленькая надежда, что это можно сделать, по крайней мере, в Беларуси.

Кому-нибудь из стран бывшего СССР удалось сделать что-то подобное и действительно удачно реформировать эту систему?

Сразу так не скажу и не отвечу, потому что каждая страна в постсоветский период начинала сталкиваться со своими внутренними проблемами. На сегодняшний день реформы осуществлены успешно в тех странах, которые сразу начали думать самостоятельно и начинали реформы не с экономики, а именно с образования. По моим сведениям, реформы образования в постсоветских странах проводились, в частности, в Прибалтике. Они тоже не сразу запускались. Там также решались сначала экономические, а лишь потом – образовательные вопросы. Но там был запущен очень интересный процесс под названием "Стандартизация" - брались европейские передовые стандарты, при помощи которых пытались подстроить систему образования, модернизировать в соответствии с этими стандартами, с учетом тех реалий, условий и ситуаций, в которых эти страны существовали. Поэтому страны Прибалтики постепенно реформировали свою систему, за счет чего сегодня и Литва, и Эстония, и Латвия вошли и в Болонский процесс, и в Европейский процесс. Все эти реформы им удалось решить за счет проведения стандартизации.

Насколько они успешны и эффективны, пока я не берусь судить, так как это сфера компетенции отдельных экспертов и специалистов в этой области. Но если судить поверхностно, на первый взгляд, - там это удалось сделать. Беларусь не вошла в эти европейские процессы и, сохраняя свою закрытость и уникальность, периодически оглядываясь то на Европу, то на Россию, она пыталась отработать все-таки какой-то свой путь реформирования, например, с 12-леткой. А теперь хочет еще эти модели перебросить и предложить другим странам. И эти варианты реструктуризации в действительности были бы хороши.

Беларусь действительно независимая страна, которая должна иметь свой вариант прохождения реформ, но для этого необходимо подключать мозги и разум.

Осталось найти эти мозги, чтобы их подключить, и очень хочется верить в то, что белорус, о котором вы говорили, все-таки будет воспитываться нашей системой образования – рано или поздно.

Я также на это надеюсь и, более того, - надеюсь даже участвовать в этом в будущем и по максимуму аккумулировать на себе и на нашей интеллектуальной группе эти процессы.
-15%
-20%
-10%
-10%
-25%
-10%
-15%
-40%
-10%
0072410