Юлия Чернявская, / Юлия Чернявская

Большинство из нас родилось в стране, горделиво называвшей себя "Советский Союз". Правда, с годами ее граждане все чаще – и совсем не горделиво – называли ее "совком". Сперва эту страну воспевали. Потом клеймили. Теперь мы пытаемся разобраться. Без бития себя в грудь, но и без клейма. Просто разобраться в том, что такое "Советский Союз" и кто мы - бывшие советские люди? Что мы обрели, отряхнув прах "Совка" со своих ног? Что - потеряли? Как изменились наши ценности? Что из утерянных советских идеалов нам жаль, что - не очень, а от каких мы отворачиваемся? Чем отличается советская дружба - от нынешней? Сегодняшняя интеллигенция - от советской? Кто он, советский человек, так часто считавший себя "несоветским", а то и "антисоветским"?

На эти и другие вопросы в эфире TUT.BY ответили гости передачи "Без ответов" - поэт Константин Михеев и специалист по связям с общественностью, рекламист, журналист Дмитрий Верещагин. Автор и ведущая передачи - культуролог и литератор Юлия Чернявская.

Внимание! У вас отключен JavaScript, или установлена старая версия проигрывателя Adobe Flash Player. Загрузите последнюю версию флэш-проигрывателя.


Внимание! У вас отключен JavaScript, или установлена старая версия проигрывателя Adobe Flash Player. Загрузите последнюю версию флэш-проигрывателя.


Скачать видео (209 Мб)


На форуме, развернувшемся после появления анонса нашей передачи, было два основных мнения, озвученных многократно. Первое: "Мой отец жалеет о развале. Я спрашиваю его, чего ему не хватает: уравниловки, дефицита, закрытых границ, лжи отовсюду, по всем каналам, даже в семьях, лагерей политических и диссидентов, самиздатов, подпольных концертов? Что глобально было хорошо? Ради чего так жалеть? Красивая идея, чудовищная реализация - фактически поколение моих родителей было обмануто, и самые умные это видели, а те, кто не видел, смутно догадывались".

Второе: "Терпеть не могу, когда мою прародину СССР называют "совком". Самое лучшее время СССР - это 25 лет и 13 дней (полет Гагарина - Чернобыль). Я сочувствую всем вашим ровесникам и еще более - младшим: с детством и юностью не повезло".

И, наконец, абсолютно верная для нашей передачи точка зрения: "Опять кто-то заведомо лучше меня все знает? Это же не тема какой-то узкой технологии, а повседневная жизнь. Зачем мне кому-то задавать вопросы, если я жил в это время?".

Мы не будем говорить об СССР как о стране грез, мы не будем говорить об СССР как об империи зла. Сегодня у нас здесь нет экспертов, есть лишь люди, которые хотят разобраться в том, что такое был Советский Союз. Идея сегодняшней программы принадлежит не мне, а рекламисту, специалисту по связям с общественностью, журналисту Дмитрию Верещагину. Третий наш собеседник - поэт Константин Михеев. Добавлю: мой любимый отечественный поэт.


Для начала вопрос зрителя: "Может быть, и не было хорошего, а была лишь видимость, дымка, которая быстро растаяла, когда наверху сказали: "Все, баста, расходимся по своим суверенным квартирам!"?"

Д.В.: Среди собравшихся здесь нет больших фанатов Советского Союза. Никто из нас не идеализирует эту страну и не стремится придать ей какой-то лоск или блеск, которого не было. Советский Союз был сложной и проблемной страной, но наверняка там было то, о чем мы жалеем.

К.М.: Если бы хорошего не было, мы бы не жили до сих пор в окружении советской инфраструктуры, люди старшего поколения не слушали бы с искренним восторгом советские песни, не смотрели бы советские фильмы.

Кстати, я бы хотела уточнить насчет пожилых людей, которые смотрят советские фильмы. Моя 22-летняя дочь не пропустила ни одного показа "Служебного романа" по телевидению. Так что это хорошее, о чем некоторые жалеют, действительно существовало.

Следующий вопрос зрителя: "Как вы относитесь к моей формуле: СССР существовал до 1986 года, а "совок" существовал после?". Дело в том, что некоторых людей обидело название передачи.


К.М.: Те поколения, которые воспитывались и жили в Советском Союзе после 1986 года, постепенно утрачивая какую-то мировоззренческую основу, действительно ощущали окружавшую их реальность как пародию на то, что было, как карикатуру и гримасу.

Д.В.: Я не могу сказать, что 1986 год для меня лично был какой-то отправной точкой, с которой одно стало меняться на другое. Словечки типа "совок", "Совдепия" существовали и раньше: я их помню еще из глубокого детства. Казались ли они чем-то обидным? По-моему, нет.

Однозначно - нет, и фраза "Я - "совок" была несколько насмешливая, но, в принципе, достаточно употребимая.

Д.В.: Это не оскорбление, а самоирония.

И вот что интересно. Дима совершенно верно сказал о том, что из присутствующих здесь, пожалуй, никто эту страну не идеализировал. Более того, я привыкла считать себя "антисоветской", у меня в семье была такая традиция: слушали и ВВС, и Галича, и много чего запретного говорили и делали. При этом я теперь четко понимаю, что эти антисоветские мальчики и девочки по своей сути были очень советскими, потому что ход мыслей был примерно таков: "Не было бы этих перегибов, не было бы Сталина, не было бы лагерей, были бы только ленинские заветы - и все было бы прекрасно".

Но в предварительной беседе со своими сегодняшними соавторами я узнала, что и у Константина, и у Дмитрия была устойчивая советская идентичность. Это странно, потому что это люди нонконформистского плана. Как эта идентичность сочеталась с нонконформизмом? В чем она заключалась?

Д.В.: Все эти идеологемы, которые вбивали нам в голову, существовали в нашем сознании, перемежаясь с какими-то попытками в рамках той страны обрести свою внутреннюю свободу. О свободе внешней на тот момент у меня речь не шла: ни я, ни мое ближайшее окружение не были революционерами, мы не мечтали и представить себе не могли, что пройдет еще семь-десять лет, и эта страна рассыплется. Мы были уверены, что будем жить в ней вечно.

Наш нонконформизм выражался, наверное, в том, что своими затеями, своим внешним видом мы пытались из этой общей серой массы каким-то образом выделиться. Мы отращивали себе волосы, и, наверное, это был протест. Был протест против единообразной синей школьной формы, которую терпеть не могли все, но не носили единицы.

Я свою коричневую сожгла.

Д.В.: Я не был столь радикальным, я просто поменял ее на джинсы и сумел их отстоять. Мы пытались играть какую-то музыку, которой не было тогда на телеэкранах, не было в эфире. Мы пытались по возможности дистанцироваться от той идеологии, которая не была нам интересна, хотя, как выяснилось впоследствии, мы ее глубоко впитали в себя.

Наша советская идентичность выражалась именно в том, что мы принимали те правила игры, и мы понимали, что будем по ним жить. Как оказалось впоследствии, мы впитали ее даже глубже, чем нам казалось.

К.М.: В какие-то ключевые аспекты официальной идеологии все равно никто не верил. Идентичность была гражданской, "матрешечной": гражданин Советского Союза, гражданин БССР, далее - национальность, далее - социальная принадлежность.

Тот круг, в котором я вращался в детстве и юности, был настроен достаточно антисоветски, но никто не собирался интенсивно полемизировать с советской идеологией и эстетикой. Люди просто отдавали кесарю кесарево, пытаясь оградить свой собственный угол и оставить какое-то пространство для собственной индивидуальности. Те приметы эпохи, о которых говорил Дима, те же джинсы, были демаркатором того, что дальше - моя территория.

Но кроме джинсов у вас еще были и стихи, и это было более ярким демаркатором.

К.М.: Да, но литература - это сфера идеологическая, а все, что было связано с нонконформистской поэзией, не вписывающейся в стандартную советскую стилистику, отторгалось. Поэтому даже не стояло такой задачи пойти почитать свои строчки какому-нибудь, прости, Господи, Степану Щипачеву. Читали людям своего круга, и их хватало, потому что круг был достаточно многочисленным.

И вот перестройка, которую кто-то сейчас понимает как катастрофу, которую некогда яростный антисоветчик, потом столь же яростный "советчик" Александр Зиновьев назвал "катастройкой". Я помню перестройку не как процесс сверху, а как колоссальный массовый энтузиазм: я помню, как народ спешил к телевизорам смотреть "Взгляд", как народ спешил на всех электричках приехать в Москву во время путча 1991 года. Народ был уверен, что он все возьмет в свои руки, и что все будет очень лучезарно. Возникали ли какие-то вопросы тогда о том, что, может быть, не все так хорошо, может быть, нас подстерегают какие-то опасности?

К.М.: Проблема была в том, что советская интеллигенция по уровню образования и интеллекта совершенно очевидно превосходила тех, кого тогда называли номенклатурой. Она видела какие-то болевые точки и искренне хотела построить общество, которое было бы свободнее, справедливее советского. Другое дело, что инструментария у советских людей для участия в политической жизни не было. Ну идешь защищать Белый дом - а что дальше?

Для меня какие-то сигналы того, что все может кончиться не так уж лучезарно, были на рубеже 80-90-х. Меня смущали выборы директоров предприятий, модные тогда: представьте себе, персонал частной компании выбирает себе топ-менеджера, рота солдат выбирает себе командира. Смущали совершенно советские по духу попытки списать весь негатив истории исключительно на Сталина. Все-таки мы были детерминистами, и для нас было очевидно, что дело - не в характере одного человека.

Д.В.: Мне кажется, в тот период о том, "что дальше", не сильно кто-то и думал.

Для меня период перестройки можно разделить на три этапа: первый - это когда появился на телевидении Михаил Сергеевич Горбачев со своим новым мЫшлением, именно с таким ударением, гласностью, ускорением…

...И фрикативным "г".

Д.В. На тот момент это не трогало никак. Я помню, что мы сидели на политинформации, спали, очень хотели домой, нам зачем-то все это рассказывали на седьмом уроке - оно не оставляло никакого следа в голове.

Потом наступил второй период, когда вдруг стало можно то, что было нельзя. Стали разрешать концерты, выступления, "упадническую" музыку. Кто-то когда-то сказал: "Когда же вы прекратите играть эту упадническую музыку?". С одной стороны, был комсомольский задор в официальных песнях, а с другой стороны было наше "упадничество". И вдруг это стало можно, вдруг комсомольские патрули перестали трясти нас на улице за длинные волосы, перестали придираться к внешнему виду, уже не задерживали за джинсовые куртки с заклепками.

И, наконец, последний этап, когда у меня возникло ощущение, что идет волна, очень мощная, очень высокая, и сейчас она нас всех накроет, поэтому надо успеть вдохнуть поглубже, задержать дыхание, потому что когда ты вдохнешь в следующий раз - никто не знает.

Было такое ощущение, свидетельствую. Пришел вопрос зрителя, с подковыркой: "А вы в какой бы период хотели жить и в какой бы не хотели, и почему?"

Д.В.: У китайцев было такое проклятие: "Дай Бог тебе жить во время перемен". Этот затянувшийся период перемен лично мне как-то сильно поднадоел. Но я не хотел бы жить во времена СССР, в этой завернутой банке, в которой был, конечно, питательный рассол, но, тем не менее, это была очень плотно и глухо закрытая банка.

Известен тезис о том, что первично - идея или материя. В Советском Союзе первичной была идея. Теперь у нас первична материя, причем до такой степени, что на идею уже нет ни времени, ни сил, ни желания. Мне бы хотелось жить в тот период, когда будет некий баланс между идеальным и материальным.

К.М.: Я противник подобной постановки вопроса. "Времена не выбирают, в них живут и умирают". Мы сами формируем среду, в которой живем.

Мне хотелось бы продолжить цитату Александра Кушнера, которую Костя привел: "Больше пошлости на свете нет, чем клянчить и пенять, будто можно те на эти, как на рынке, поменять".

Д.В.: Поменять нельзя, но помечтать-то можно.

К.М.: Помечтать - это как раз занятие для идеократического общества, общества идеи, каким было позднее советское общество.

Дима в нашей предварительной беседе сказал хорошую фразу, которая "впечаталась" во мне крупными буквами: была вера если не в завтрашний день, то в послезавтрашний.

Д.В.: Казалось, что завтра мы сможем сделать что-то такое важное и интересное, что кардинально поменяет послезавтрашний день. Речь не идет о том, что послезавтра будет другая страна, что это будет идеальное общество. Наверное, ключевая проблема заключается в том, что в обществе никто ничего менять не собирался. Мы стремились поменять что-то в себе для того, чтобы послезавтрашний день стал интереснее и понятнее для нас самих.

Что сразу же ощутилось как потеря? Правда, тогда казалось, что это временная потеря, что это еще вернется.

Д.В.: Страна потерялась. Наша жизнь на тот момент была завязана на той большой стране: мы достаточно много ездили, были автостопы по Прибалтике, мы ездили летом в Крым совершенно непонятными путями, очень много ездили с родителями в Россию. И вдруг оказалось, что все это - уже не мы, все это где-то далеко, и попасть туда уже не так просто. С одной стороны, возникли реальные границы между странами: теперь уже невозможно было так просто поехать в ту же Прибалтику. Кроме того, возник психологический барьер, ощущение того, что там все по-другому, там другие люди живут. Это первое, что дало о себе знать.

К.М.: Мне кажется, сначала был психологический слом общности. Чувство общности было утрачено стремительно, за два-три года. Затем уже все это стало обретать плоть и кровь в бытовых контактах, в перемещениях, в интересах, в манере общаться.

Сперва распалось ощущение какого-то единства страны, а потом возникло ощущение, что есть дифференцированность между "я" и "другие". Много лет я занималась авторской песней, и выступала, и круг друзей был велик, потому что распространялся на весь Союз. Потом наступает конец 80-х годов, и у меня в кухне оказывается три-четыре человека: поэт Михаил Гончаров, исполнитель Сергей Филимонов, кто-то еще. Мы время от времени собираемся и поем. Люди уехали, ушли в бизнес, и, наверное, правильно сделали, но отсюда, из этого круга, их вымыло. Можно сейчас смеяться над тем, что люди так верили в силу этого "своего круга", в силу дружбы и общения, что это заменяло очень многие ценности, но ощущение было очень четким: у тебя отняли все, потому что у тебя отняли друзей.

Д.В.: В том-то и проблема, что рушился привычный мир. В Советском Союзе у людей с избытком было свободного времени, которое можно было тратить на книги, на компании, на КСП. Помните, были объединения туристов, альпинистов: на каждом предприятии люди ездили, ходили в горы, в тайгу. А потом сменился ритм жизни, наступили трудные времена, когда нужно было зарабатывать, работать гораздо больше, и гораздо больше времени тратить на совершенно ненужные вещи. Вспомните 1990-1991 годы, эти бесконечные очереди, талоны, купоны. Нужно было два часа отстоять в огромном "хвосте", который, как справедливо сказал Костя в предварительной беседе, любого человека в эту советскую идентичность очередь впечатывала намертво. Когда ты отстоял три часа в очереди за гречкой, уже не до песен.

А может быть, у этой проблемы есть еще и более глубинный срез. В какой-то момент у общества возникло осознание (или иллюзия осознания) того, что мы жили неправильно. Нам стали внушать, что все, что было раньше, было не так, и история была не такая. Оканчивая школу в 1988 году, я экзамен по истории не сдавал в принципе. Тогда был год, когда сказали: "Историю не сдаем". Почему? Потому что старая уже была неправильная, а новую, видно, еще не придумали.

Людям стали внушать: "Все, что вы делали, вы делали неправильно. Вы зря строили ДнепроГЭС, вы зря строили БАМ, Арзамас-16 тоже никому не нужен". Люди оказались идиотами в собственных глазах, особенно это касается старшего поколения.

Кстати, довольно радостно и стремительно все оказались идиотами. Очень радостно били себя в грудь, каялись. Но вы говорите, как будто нам со стороны объяснили, что мы были неправы. Вероятно, если бы меньше врали до того, то мы бы не так резво поверили, что были неправы во всем.

Д.В.: Вне всякого сомнения, но от этого, в общем-то, не легче. Огромное количество людей оказалось заложниками тех стереотипов, которыми жил Советский Союз, и когда все это вдруг исчезло, возник вакуум смыслов, пустота в сознании, которую люди стали заполнять подручными и доступными им способами. Конечно, в Советском Союзе пили, но никогда не пили так, как после его развала.

В другой передаче из цикла "Без ответов" я беседовала с суицидологом. Он говорил, что в Советском Союзе самоубийств было гораздо меньше, чем после его развала.

Д.В.: А это оттуда же - вера в послезавтрашний день.

Помните, был такой тезис, в перестроечные годы его печатали все газеты: "Виден свет в конце тоннеля". А потом он вдруг исчез, потому что в конце тоннеля то ли света не стало, то ли оказалось, что мы, собственно, уже в конце тоннеля.

К.М.: Если развивать метафору с тоннелем, то тоннель разобрали в порядке индивидуальной инициативы, полученные стройматериалы "вдули" на ближайшем рынке, и после этого выяснилось, что источников света вокруг много, все они какие-то странные, куда двигаться, непонятно, и на этом общество замерло. У советских людей вообще и у нашего поколения в частности была слабина: они были простодушны, достаточно наивны. Казалось, что тоннель один, свет в нем один и послезавтра одно на всех.

Наблюдение зрителя: "Мне кажется, что нет ничего хуже преданных мечтаний людей целой страны. Я вижу по своим родителям, как им сейчас тяжело жить". "Преданные мечтания целой страны" - насколько это производительно, насколько нужно, насколько страшно?

Д.В.: Может быть, то, что я сейчас скажу, выглядит наивно с точки зрения экономики, но мне кажется, что проблема - именно в этих "днепрогэсах" и "арзамасах-16". Ведь целое поколение людей поставили в условия, когда они поняли, что их жизнь вроде как прожита зря. По крайней мере, им нужно было сказать спасибо, потому что они, не имея отношения ни к советской номенклатуре, ни к тому курсу, по которому двигалась эта страна, ни к кремлевским старцам, которые в Политбюро принимали решения об объявлении войны в Афганистане или подписания мира, строили Союз. И кроме этого спасибо дать им каких-то акций РАО ЕС России в виде этой самой благодарности. Вместо этого им сказали: "Молчите, вы, несчастные люди. Страна вообще больше не нуждается ни в вас, ни в ваших достижениях".

Это родители. Но вакуум смыслов был и у меня, и у вас, которые на несколько лет меня моложе, и даже, наверное, у более молодых людей тоже был какой-то вакуум. В чем он, кстати, в вашей жизни выражался, этот вакуум смыслов?

К.М.: Резкое сокращение круга общения. Кроме того, я думаю, у постсоветского человека выработался своего рода цинизм от периода первоначального накопления: то есть, они научились любую идею, имеющую нематериальный характер, воспринимать как пустышку и презрительно на все это хмыкать.

Д.В.: В конце 80-х я вообще с большим трудом понимал, куда мне двигаться дальше. Те сценарии, которые были разработаны накануне, при Советском Союзе, казались совершенно идиотскими. Поступив в 1988 году на факультет журналистики, я с ужасом понял, что вообще не понимаю, зачем сюда пришел и о чем мне писать, когда я его закончу. На тот момент я принял для себя страусиное решение: я бросил тогда учебу на факультете журналистики и пошел грузчиком в большой гастроном, что давало какую-то надежду заработать на кусок хлеба и просто переждать, просто осмотреться. Для меня вакуум смыслов заключался в том, что я не понимал, что происходит, и не мог ответить себе на этот вопрос.

Ближе к середине 90-х все оказалось достаточно четко сформулировано: наш идеализм никому не нужен, никаких мечтаний - на них нет времени, на них нет сил, потому что нужно работать на трех работах. В 1992 году у меня родился сын, которого надо было кормить и воспитывать. Мы стали зарабатывать деньги. Но у нас была одна очень большая проблема: мы не умели работать локтями и зубами. Для нас понимание идеалов, дружбы, человеческих отношений в ряде случаев оказывалось выше, чем материальные ценности, и, может быть, поэтому мы так и не смогли заработать больших денег. Хотя я никогда к этому и не стремился.

Мы сейчас чаще говорим не об идеалах, поскольку мы изрядно изуродовали это слово и затрепали. Мы все чаще говорим об идеологиях. Мы прекрасно понимаем, что есть идеологии, они разные: у одной прослойки общества одна, у второй прослойки общества - вторая, у государственных деятелей одна, у байкеров - другая. Слово "идеал" вообще сходит на нет. Это случайность или следствие экзистенциального вакуума?

К.М.: Наверное, все-таки это следствие экзистенциального вакуума, атомизации общества, того, что сначала гигантское общество раскололось на несколько групп, потом дробление продолжилось на более низком уровне. Когда человек в новых рыночных условиях пытался вписаться в реальность, делал он это в одиночку, делал это в очень жестких обстоятельствах. И тут и локти, и зубы, и все остальные силовые, агрессивные моменты были неизбежны. Постсоветский человек остался один на один, лицом к лицу с новой социал-дарвинистской реальностью.

Д.В.: А ведь жить в ней не учили. Если современным детям легче, они с рождения находятся в этих условиях, они впитывают какие-то необходимые характеристики, чтобы выжить в этом мире, то у нас этих характеристик не было. Помните, на волне перестройки, в самом начале всем этим пыталась управлять интеллигенция. А потом эти люди пропали, ушли. С моей точки зрения, как раз именно поэтому - потому что на волне любого потока наверх всплывает понятно что. Это "понятно что" хорошо умело работать локтями и зубами, а советская интеллигенция была не в состоянии что-то противопоставить этим волкам, как-то с ними общаться. И она ушла.

Она ушла и унесла с собой некое ощущение самоценности культуры, ощущение ценности развития, неутилитарного знания. Давайте поговорим о востребованности культуры как таковой. Что ушло, что осталось, во что трансформировалось?

Д.В.: Вы очень четко подметили, что знания стали сугубо утилитарными, и, общаясь сейчас даже с собственными детьми, я прекрасно вижу, что им неинтересно что-то знать просто для того, чтобы знать. Для них любое знание должно быть самоокупаемым. Если они понимают, что знания дадут им возможность лучше устроиться в жизни, тогда эти знания воспринимаются.

Знания ради знаний, чтение хорошей книжки для того, чтобы просто узнать что-то, что поможет, быть может, им сформироваться с человеческой точки зрения, им не интересны. Идеологией подменяют идеалы, и это трагедия не только нашего общества - это тренд, который присутствует сегодня во всем мире. Знание перестало быть чем-то востребованным, потому что уже не красит человека, не отличает его, не престижно.

К.М.: Я думаю, что человек соотносит свой собственный сегодняшний опыт с опытом тех же 90-х, и для него именно это и является доказательством того, что если и нужно какое-то знание, то именно утилитарно обоснованное. Я думаю, что в этом процессе сыграло роль и то, что позднесоветская интеллигенция (из среды, из которой, например, вышел я) была раздроблена, и многие сферы знания, многие сферы жизни отрицались как таковые.

Допустим, у гуманитариев, "лириков", как говорили в Советском Союзе, было слабовато с логикой, с сопоставлениями, универсалиями. Вроде бы, должны были эти недостатки лириков как-то покрыть физики, но они зачастую с точки зрения культуры были tabula rasa и думали, что вся сфера гуманитарного знания - это история КПСС. Когда и тем, и другим пришлось осмысливать то, что происходило с ними на глазах, не хватило именно очень специфических интеллектуальных ресурсов, и в конечном итоге получились торгующие на рынках учителя, таксующие математики, случился уход целого социального слоя в небытие.

Часто на форумах и блогах приходится читать, например, такое: для них, для этих "совков", самое важное - абы не было войны. У меня такое ощущение, что война перестала вообще играть какую-то роль. Не в том плане, что ее перестали в вузах изучать - ее изучают, но для нас, для моего поколения, война была очень двоякой. С одной стороны, пример войны тоже был очень затрепанный: например, можно вспомнить книжки "Пионеры-герои", очень страшные книжки, страшнее всякого Стивена Кинга, потому что там всех убивали, причем это было подробно расписано. С другой стороны, ты точно знал: война - это мощный объединяющий фактор, война - это то, в чем твоя родина выстояла. Вас не смущает эта советская установка "Лишь бы не было войны"? Или это хорошая установка?

Д.В.: Вопрос, с моей точки зрения, не в установке как таковой, а в следствии этой установки. Когда нет войны - это чудесно. То, что сейчас это уходит, объяснимо совершенно объективно: сколько уже, к сожалению, осталось тех ветеранов? Сегодняшние молодые не знают о той войне из первоисточника. У меня был дед, полковник, который рассказывал мне о войне. Он начал воевать под Брестом в 1941 году, прошел всю войну. Я помню его рассказы. В семье было очень большое количество погибших, тех, кто не вернулся с этой войны. Моя бабушка была в эвакуации, рассказывала об этом. Нами это воспринималось как живая история.

Не только как история, а как жизнь - отчасти в этом существовали и мы тоже.

Д.В.: Мне пришла в голову мысль по поводу семейных взаимоотношений. Мне кажется, что во времена СССР, может быть, в силу большего количества свободного времени, родители и дети взаимодействовали более тесно. По крайней мере, я помню, мы со своей семьей много путешествовали, в выходные родители бесконечно таскали нас на лыжах… Семья воспринималась как нечто единое, цельное. Сейчас - не настолько. Я это, к сожалению, вижу по своим отношениям с моими детьми.

К.М.: Людям разных поколений было о чем поговорить: информационный поток был менее интенсивным, менее неупорядоченным, и отец, сын и даже дед могли всерьез обсудить один и тот же фильм, одну и ту же книгу. Сейчас это фактически невозможно.

Д.В.: Кстати говоря, вопрос о том, что мы потеряли с Советским Союзом, я задал своему отцу, человеку предыдущего поколения, который родился в 1936 году. Он мне дал интересный ответ - с ним можно соглашаться, можно спорить. Знаете, в Индии есть варны: брахманы правят, кшатрии воюют, вайшьи торгуют, шудры их обслуживают. Так вот, во времена СССР был возможен переход из касты в касту.

Кстати, это непрочное, летучее, эфемерное знание, которое было и при этом обладало некоей престижностью (хотя мне не очень нравится это слово, потому что знание было самоценным), - это был повод перейти из касты в касту, причем не просто перейти и занять это место, а быть достойным его, тянуться.

К.М.: Для крестьянской страны советская эпоха оказалась тем самым социальным лифтом, который вытолкнул миллионы людей не просто на социальные верхи, но к образованию, знаниям, к урбанизированному, городскому образу жизни, то есть, сделал возможным развитие. Вопрос лишь в том, каким это развитие будет в постсоветский период.

В связи с этим у меня есть вопрос: насколько верна популярная точка зрения, что современная Беларусь - это наиболее яркая преемница СССР среди всех постсоветских республик? Существует ли какое-то глубинное различие между современной Беларусью в повседневной жизни и Советским Союзом?

Д.В.: Отказавшись от многого хорошего, что было в Советском Союзе, мы зачем-то потащили за собой не самое лучшее, что в нем было. Оно сегодня тянет на дно и во многом и делает Беларусь похожей на то, чем был Советский Союз.

С другой стороны, Беларусь - уже не Советский Союз, потому что все-таки идеалов практически не осталось, материальная жизнь все больше захватывает людей. В эзотерической литературе есть тезис о том, что рано или поздно планета Земля прекратит свое существование и человечеству придется, объединившись, создать некий механизм, который поможет им переселиться на другую планету так же, как в свое время с другой планеты человечество переселилось на Землю. Самое важное здесь - то, что людям нужно взаимодействовать и искать пути к решению этой задачи.

Современная идеология и идеалы, которые существуют в обществе, не объединяют разъединенных людей, и в этом, наверное, и есть глубочайшая проблема современности, с одной стороны, и в этом и кроется причина той ностальгии по Советскому Союзу, которая сегодня жива у многих людей, да и у нас, в том числе.

К.М.: Безусловно, современная Беларусь не тождественна Советскому Союзу. Она сохранила очень много внешних примет советской эпохи, но характер социальных связей очень сильно изменился. Может быть, основная проблема в том и состоит, что в Советском Союзе, в позднесоветскую эпоху, были уже граждане, но не было гражданского общества. И мы сейчас пытаемся его как-то выстраивать, но выясняется, что сейчас у нас очень мало, практически нет граждан.

Д.В.: Давайте заполнять вакуум смыслов, возникший тогда, давайте заполнять его очень аккуратно и очень бережно, потому что от того, что туда сегодня войдет, во многом зависит и то, каким будет наше завтра и послезавтра, о котором мы мечтаем или, может, не мечтаем, но в котором очень хочется пожить.

Читайте по теме: 

Без ответов: На игле

Без ответов: Реальная любовь

Без ответов: Прошу никого не винить...

Без ответов: "Мы" и "они"
{banner_819}{banner_825}
-30%
-50%
-50%
-10%
-32%
-19%
-70%
-15%
-35%