Юлия Чернявская,

Есть у нас место, которое жители Минска стараются без нужды не упоминать. Каждый, кто читал Пушкина, помнит: "Не дай мне Бог сойти с ума. Нет, легче посох в сума; Нет, легче труд и глад…" Да и те, кто никогда не читал Пушкина, все равно ёжатся при слове "Новинки". Так вот, в Новинках есть интернат. Официально он называется "психоневрологическим интернатом № 3", попросту – "домом психохроников". Там живут люди, у которых почти нет шансов выйти наружу. Люди с неизлечимыми психическими заболеваниями. Многих из них не навещают. Их родные либо умерли, либо – бывают и такие "неродные родные" – постарались вычеркнуть их из памяти как досадную помеху собственной свободе. Словом, речь о людях, живущих в четырех стенах больницы…

Что может украсить такую жизнь? Ничего – и любая малость. А уж если не малость… Эту "не малость" за несколько лет создала Даша Ескевич – сперва студентка-волонтер, потом сотрудник интерната. Она организовала для пациентов художественную студию "Дом". Более того, она стала пытаться вывести своих пациентов (нет, лучше сказать, подопечных) из стен больницы. В мир. Знаю, что в галерее "Подземка" дважды выставлялись картины одного из них – Григория Гришеля. У Григория – тяжелая алалия. Если проще – он не разговаривает. Зато улыбается очень хорошо. И рисует не хуже. Во всяком случае, знакомые художники хвалили.

Зачем это нужно Даше – художнице и психологу? В одном из ее интервью я прочитала о барьере, психологически возникающем у так называемых "здоровых" по отношению к так называемым "больным". Я знаю этот барьер по себе. Долгие годы я по кирпичику разрушаю эту внутреннюю стену, воздвигнутую "так называемым" здоровьем. Почему – так называемым? Потому что, если дать себе труд об этом подумать, грань между нормой и патологией окажется призрачной, а главное – временной и ситуативной. "Не дай мне Бог…" – и далее по тексту. И мне. И тебе, Читатель. И каждому из нас. И нашим – страшно даже вымолвить – детям.

Но вернемся к Даше и ее подопечным. Апофеозом разрушения этой стены – поглуше Берлинской, подлиннее Китайской, ибо она опоясывает всех нас – должна была стать выставка. Республиканский театр белорусской драматургии – спасибо служителям Мельпомены и Талии! – предоставил художникам место (пишу без кавычек: некоторые и впрямь оказались художниками)… Можем ли мы представить, что это такое – впервые за годы выйти из знакомых до последней щелочки, до последней царапины, никогда не покидаемых стен? Из запаха – чем там обычно пахнет в больницах? Хлоркой? Капустой? Медикаментами? Мочой? И главное, одиночеством. Как это – хоть на вечер выбраться из мучительного статуса "не таких", бесправных, беззащитных? Из скорлупы отверженных. Отвергнутых здоровым миром. Помилуй, да какой же он здоровый – мир терактов и пандемий? Мир алчных и нищих. Мир цинизма и идиотской попсы… Но это так, в скобках. Вернемся к художникам из Новинок.

Стена рухнула с треском, и никто не услышал ее грохота. Она просто пропала – как не бывало. Все – и художники, и зрители, и здоровые, и больные – пели и плясали, водили хороводы и смеялись…

А спустя два дня стену вновь начали возводить. И она стала расти. С нездешней скоростью. В "Белгазете" вышла короткая статья под названием "Шизо-пати" и за подписью Максима Иващенко.

Остроумно? Нет, категорически неумно, а главное – противно. Не знаю, долго ли думал тот, кому пришло в голову заглавие. Во всяком случае, чувствовал он мало. Дальше – больше. Цитирую: "те картины, что удалось разобрать в торжественной полутьме праздничного открытия, выглядели вполне обычными: как для арт-терапевтических будней пациентов психлечебницы, так и для никогда особо не умевшего рисовать человека". Вероятно, молодой журналист ожидал чего-то такого… эдакого – гениального сумасшествия a' la Сальвадор Дали. Но Дали не был душевнобольным (употреблю это слово вместо политкорректного "человек с ограниченными возможностями". В отличие от омерзительного слова "сумасшедший" в нем нет оскорбления: у этих людей, прежде всего, болит душа… Достаточно посмотреть на жуткий рисунок новинковского художника Алексея Рябова "Скамья"). Дали был гениален – в том числе и в самом прагматическом смысле: он умело репрезентовал себя в качестве безумца. Реальные душевнобольные отнюдь не прагматики: вспомним хотя бы Ван Гога или Врубеля. Разница, думаю, понятна… Но не надо впадать в другую ошибку, думая, что Ван Гог и Врубель были гениальны именно благодаря болезни. Возможно, как раз наоборот: болезнь явилась следствием гениальности. Ибо гениальность, как и болезнь, тоже мозолит глаза миру. И жить с ней в этом отнюдь не гениальном мире умеет далеко не каждый. Но ожидать, что любой человек "с ограниченными возможностями" автоматически становится гением – это где-то на уровне пятого класса средней школы.

Они не гениальные: они – другие. Кстати, ныне это слово все чаще пишется с большой буквы – Другие. Среди наших Других есть талантливый Григорий Гришель (алалия), тонкий график Валерий Артюкевич (детский церебральный паралич), "примитивист" Алексей Рябов (диагноз толком не определен), хорошо чувствующие цвет Сергей Гореликов (посттравматическая деменция) и Нина Дубовик (синдром Дауна). Есть изощренный, матиссовский какой-то автопортрет Константина Ладошкина: у него шизофрения. А есть – наивные, простодушные, красочные, не имеющие художественной ценности, "дошколячьи" рисунки. И знаешь что, Читатель? Мне это нравится. Нравится, что эти люди еще не разучились радоваться. А еще больше мне нравится, что Дарья Ескевич не отбирает в свою студию только способных, не делит людей на "агнцев" и "козлищ".

Кстати, так же поступал наш большой художник, руководитель потрясающей детской студии Василий Федорович Сумарев. И из тех, кто "не умел" рисовать, получились известные и, главное, настоящие художники. К слову: с 15 января в Художественном музее выставка "Сумарев и ученики". Очень рекомендую тебе, Читатель.

Я понимаю, это другое… Там были здоровые дети. Тут нездоровые взрослые люди. Но подход единственно верный – пусть тот, кто горит, кто хочет, кто жаждет создавать что-то из ничего (красок, мелков, слов, нот), получит возможность самовыразиться. Я и сама так работаю со студентами… Во всяком случае, честно стараюсь.

Больше всего меня тронул незатейливый рисунок одного из пациентов, похоже, идеализированный автопортрет, аккуратно надписанный: "Юля я люблю тебя Твой Павил". У Юли – синдром Дауна, что у "Павила" – не знаю. Знаю только, что любовь его давняя и рыцарская. И что у "Павила" есть сердце, где она умещается.













Я не говорю, что у журналиста нет сердца. Думаю, дело в другом – во-первых, в "наивности" человека, который даже не догадывается, что психическое здоровье – категория… ммм… скользящая, и во-вторых, в принятом газетой тоне. Но об этом чуть позже. Сперва о наивности. Подтверждение ей сквозит в следующих словах: "Сцена вначале была предоставлена сочувствующим художественным кругам. Наверное, предполагалось, что они помогут публике разглядеть в представленных работах глубоко затаенные отчаяние, боль, безысходность и право быть услышанными…" Вот этого-то ожидал автор. Ожидал – и не получил. Как говорит молодняк – обломался. И, видимо, обиделся: мол, недодали мне великого самовыражения. Великой боли. Безысходности… Что-то в этом есть садистское – в желании причаститься чужой боли. Развлечься ею. Сочувствующие художественные круги, естественно (как ныне говорят, "ессьно"), выглядят сущими идиотами. Главным образом, потому что сочувствуют.

Далее начинается перечень номеров: кто-то поет, кто-то пляшет, кто-то показывает сценку… Номера разные – одинаков лишь настрой автора. Он резвится. А что ему еще делать? Ведь итог наблюдений выдан не в конце, а в начале: "Все условия, чтобы тягостный ряд разного рода белорусских унылых художественных мероприятий пополнился еще одним, были налицо". Что-то не заметила я уныния на фотографиях, где пациенты "юдоли скорби" танцевали с гостями – и с труппой "Лаборатория абсурда", и с просто заглянувшими "на огонек". В тот вечер в театре было хорошо. Очень хорошо. Как говорится, без дураков.

Теперь о другом. Я подписана на "Белгазету" со дня ее основания. Помню, как желала ей удачной перерегистрации, когда таковая внезапно понадобилась. Я знакома с несколькими ее авторами: это хорошие и талантливые люди. Правда, в последние годы я перестала читать "Белгазету" от корки до корки. А в этом поймала себя на том, что и вовсе перестала. Долгое время я не задавалась вопросом, почему. Просто расхотелось отчего-то. И лишь недавно поняла: из-за тона, в который начала постепенно проваливаться эта – прежде замечательная – газета. Нет, зачатки этого тона присутствовали в ней всегда – легкая ироничность, неназойливость моральных суждений, желание не ставить точки над "і", да и над всеми прочими – сколь угодно "священными" буквами. Но прежде это было средство, дающее газете возможность не впадать в истерику, не устраивать бурю в стакане воды, чем, увы, славится сегодняшняя пресса. И это вызывало симпатию к авторам "Белгазеты". Но постепенно средство превратилось в цель, а ирония – в стёб.

Есть такое понятие в современной философии – "пастиш". Пастиш – это пародия ради пародии, ирония ради себя самой. Ведь настоящая ирония, истинная пародия всегда внутренне серьезна. Она ноет, кровит. Она что-то утверждает, против чего-то возражает, что-то чему-то противопоставляет. Пастиш ни на чем не настаивает, ничего не хочет – пастиш "стебается". Стебается ради стёба. Кусается просто так. В пастише нет грани между "можно" и "нельзя": если ничто не ценно, значит, какая разница? Можно обо всем, одинаково – ёрнически, одинаково – насмешливо. Главное – выдержать единый тон. Кстати, в итоге он служит газете недобрую службу: авторы, которые прежде имели свое лицо, превращаются в единый образ "ехидного профи". Лица становятся неразличимы.

В отличие, кстати, от Дашиных подопечных: все они разные, это видно даже в самых незатейливых работах.

Снова оговорюсь: в "Белгазете" работают профессионалы и, не сомневаюсь, в основном хорошие люди. И потому я надеюсь на то, что эта грань утерялась не окончательно и не сознательно. Ирония тоже может стать неконтролируемой и перехлестнуть через барьеры – и тогда она превращается в элементарное хамство.

Должны быть границы. Должны. Никто не просит воспевать таланты больных – лишь за то, что они больные. Но есть ситуации, когда можно и промолчать. Не можно – нужно. И дело не только в том, что статья уже натворила много вреда: например, какой-то "доброхот" подсунул ее художникам из психоневрологического интерната. Да, может быть, человек с деменцией (слабоумием) и не поймет в чем дело. А вот человек с ДЦП или шизофренией, имеющий сохранный интеллект, поймет. Они и поняли. Вчерашний праздник превратился в очередное страшное "ты не такой!" Не такой – в данном контексте не значит уважительное "Другой". Оно значит – урод, сумасшедший, псих…

Но если у автора есть собственное мнение? Неужели же он не имеет право его высказать? В конце концов, зачем тогда нам свобода слова? Знаешь, Читатель, я думаю, свобода слова – не только в том, чтобы вопить или язвить. Иногда она заключается в том, чтобы промолчать. Философ Мераб Мамардашвили как-то сказал, что свобода – это давание себе самому закона действия. Закона – не больше, не меньше. И тогда свобода заключается лишь в том, что ты САМ можешь выбирать собственные ориентиры, что ты САМ ставишь перед собой правила, САМ даешь себе обеты. А дав их, не сворачиваешь, не идешь на попятный ни с миром, ни с собой: кряхтя под невыносимой ношей свободы, несешь ее, имея лишь одну трудную радость: я не поступился собой. Все остальное – не свобода, а произвол под рубрикой "как того захочет мизинец на моей левой ноге". Вряд ли автор статьи дал себе зарок пинать слабого. Он об этом и не думал. Просто "повелся" на привычный легкий "пастишный" тон, не думая о том, что "красное словцо" (да и не такое, если честно, красное-то, весьма посредственное) может обернуться пакостничеством. Вот оно-то страшное – не подумал. Надо думать. А еще хорошо бы – и чувствовать.

И последнее. Не по сути – по порядку речи. Газета – великое дело. Великое – потому что автор выковывает свою аудиторию. Но его слово падает во взрыхленную уже землю. Эта "земля" всегда взрыхлена. И, увы, очень и очень по-разному. В форуме, развернувшемся на страницах электронной "Белгазеты" (в отличие от блогосферы: хороший оказался народ – белорусские блогеры), так вот, на сайте "Белгазеты" мнение "Падающего толкни" представлено более ярко и насыщенно, чем противоположное. Кто-то призывает возродить спартанский обычай сбрасывать "убогих" со скалы и именует всех, кто думает иначе "лицемерными куклами". Его всерьез тревожит генофонд нации. Кто-то взывает к милосердию: мол, этим жалким "существам" (привожу слово автора реплики) так плохо живется… По дальнейшей логике автора, лучше бы им совсем не жилось. Надо их того… не больно… сразу после рождения…. Обсуждается и вопрос о том, кто должен входить в комиссию по "умерщвлению" – врачи, юристы и т.д. Для торжества собственных идей приводится красивое слово "эвтаназия".

Знаешь, Читатель, я тоже за эвтаназию. Но эвтаназия – это не о том.

Это о том, что каждый имеет право решить, жить ли ему, страдая, или умереть. Сам решить. А не "заочная" комиссия. А если они сами не могут решить, может спросить меня автор реплики. Ну что ж. Тогда так тому и быть. Будут жить. Но решать за них их жизнь или смерть мы не имеем права. Иначе Юля с синдромом Дауна никогда не встретит своего рыцаря "Павила". Иначе они никогда не будут иметь шанса увидеть солнце, траву, снег. Порадоваться новогодней – пусть больничной – но елке.

Более того. Тогда и мы никогда не получим великого шанса. Шанса на милосердие.
Хотите быть здоровым? Раз в неделю наш редактор будет присылать лучшие советы врачей и новости медицины
Пожалуйста, укажите правильный e-mail
{banner_819}{banner_825}
-20%
-10%
-50%
-20%
-45%
-21%
-20%
-15%
-20%
-29%