Незапланированные каникулы у детей, удаленная работа у взрослых — из-за коронавируса у белорусов неожиданно появилось больше свободного времени, которое можно посвятить знакомству с известными писателями. Культуролог, педагог и писатель Юлия Чернявская, автор проекта «Круги на воде», не стала заниматься скучным пересказом их биографий и произведений, которые еще со школьных времен вызывают тоску. Она предлагает вашему вниманию увлекательные рассказы об этих гениальных людях, их драмах и страданиях, о личной жизни и творчестве.

Федор Достоевский

— Мы выросли с тем, что Достоевский — гений. Так нам говорили в школе. Гений — это значило скучно и далеко от нас. Биография Достоевского, на наш школьный взгляд, была тоже скучной. Революционер, он попал в крепость, на расстрельный Семеновский плац и на каторгу, а потом продолжал свою революционную деятельность уже тихо, шито-крыто, через описание жизни мааааленького человека.

Некий профессор литературы предлагал на пьедестале памятника Достоевскому написать: «Ф.Д. от благодарных бесов». Потом наступило время скабрезных биографий Достоевского, биографий под рубрикой «Достоевский без штанов»… Но это — не Достоевский в кратком изложении.

Сегодня я не буду ни о биографии, ни о книгах… — говорит Юлия Чернявская. — Что же остается? У Марины Цветаевой было эссе «Мой Пушкин». Пушкин, каким видела его Марина Цветаева. Предположим, мой Достоевский.

Лев и Софья Толстые

Софью Андреевну Толстую нередко представляют мещанкой, испортившей жизнь гению. Так ли? Или не совсем так? Или совсем иначе? Но трагедия этой семьи много интимнее и глубже: жертва и палач в ней то и дело меняются местами. Кем была «графиня Соня Толстая» — мещанкой, истеричкой, подвижницей, героиней? Каким был Лев Толстой в каждодневной жизни? Какова правда каждого из них? И, главное, о какие преграды разбилась такая красивая любовь?

Видео передачи можно посмотреть на YouTube.

Александр Блок

Жизнь Блока, пожалуй, самая цельная из жизней всех поэтов Серебряного века. Цельная, несмотря на рьяные поиски Бога — и на уход от Бога; на разлад в семье — и на постоянный конфликт с собою; на проституток — и на всепрощающую любовь к собственной жене.

Его жизнь была цельной, потому что хотел он всегда одного: чтобы любовь, святость и Русь составляли единое целое. Разочаровывался, погибал, саморазрушался, накликал возмездие на себя и на таких, как он. Воскресал — и последнее воскрешение было самым трагическим: революция, которая оказалась не катарсисом, не очищением, не героической гибелью прежнего мира (и его самого как части этого мира), а царством Хама. Блок был готов сгореть, но не утонуть в луже (как сказал другой поэт — тоже с трагической судьбой, Александр Галич). Возмездие оказалось не высоким — мелочным.

Русь «слопала-таки…, как своего поросенка» — так в предсмертии написал он Чуковскому. Святость народная обернулась страшным рылом, глазеющим на него, чужака, из всех подворотен.

Владислав Ходасевич

В отличие от Блока, Цветаевой, Мандельштама, он прошел по кромке той страны, которая называется «поэзия Серебряного века». Ходасевича знали и знают куда меньше, чем заслуживают его дар и судьба. Тем более что, пожалуй, именно этот поэт рассказал нам о нас — больше, чем кто-либо другой. Он предрек нашу юность, нашу молодость, нашу зрелость… Увы, это предсказание оказалось горьким.

Чем юное поколение 1910-х напоминало бунтующую молодежь 1980-х — 1990-х? Декаданс как самоубийство. Мода на извращенно-прекрасное — лейтмотив жизни интеллектуалов. Почему все революции кончаются одинаково — трагедией самых совестливых и благородных? Что продуктивнее — страдание или «позитиff»? И наконец, есть ли спасение и в чем оно?

Аркадий Аверченко

Вся Российская империя покатывалась, хватаясь за бока, когда читала его уморительные рассказы, а аудитории его журнала «Сатирикон» могут позавидовать самые «продвинутые» журналы современности. Его поклонниками были Николай Второй и Ленин, хотя последний с радостью бы вздернул Аверченко на первом же столбе.

Вместе с Аверченко с территории империи навсегда ушел особый — легкий, как шампанское — юмор… Появился другой, но этот — легкий, колкий, радостный — умер вместе с его создателем.

Корней Чуковский

Он был ранимым до истерики и жестоким до беспощадности. Был завистлив и фальшив, в чем сам не раз и не два признавался в дневнике. У него хорошо получалось ненавидеть. Любить — гораздо хуже. Таким уж был он, Николай Корнейчуков, сам себя называвший «байструком» — рожденный вне брака, злой человек в злом мире, на который он с детства был готов наброситься с кулаками.

Он был душевно щедр и талантлив до гениальности. Трудоголик и эстет. Детский поэт и жестокий критик, литературовед и стихийный культуролог, впервые в России заговоривший о массовой культуре — тогда, когда и понятия такого в помине не было. И это все он, Корней Чуковский.

Марина Цветаева

Судьба Цветаевой — ярчайший пример того, как страшна судьба гения. Особенно — гения, живущего в женском теле. Страшна не только для себя — но и для близких, которых коснулась, задела, поманила, повела. Потому в «Кругах на воде» Чернявская рассказывает о судьбе не только поэтессы, но и ее семьи.

О ее муже, Сергее Эфроне, русском интеллигенте и советском шпионе, расстрелянном в сорок первом. О ее дочери Ирине, умершей в сиротском приюте в возрасте трех лет. О другой ее дочери, Але, проведшей в лагерях и «на поселении» долгие годы. О ее сыне Георгии, погибшем в 1944-м девятнадцати лет. Да, революция, война, репрессии, но чтобы вся семья была уничтожена вот так, под корень, словно бы асфальтовым катком? И надо всем этим — тень Марины Цветаевой, тень ее гения и елабужской петли.

К жизни этой семьи удивительно подходит слово «рок» в самом страшном, античном смысле: обреченность на гибель. Может быть, потому что к ним прикоснулась ее душа — Психея?

Михаил Булгаков

Булгаков был удивительным человеком. Жаждал славы, богатства, признания — и писал книги, которые не могли быть опубликованы. Был верующим — и написал роман о дьяволе. Как и многие другие, был «стокгольмским заложником» у власти — и оказался самым свободным писателем не только своего, но и гораздо более позднего времени: ведь, как известно, «рукописи не горят».

Юлия Чернявская рассказывает о том, во всем ли прав любимый интеллигенцией профессор Преображенский и кто такой Шариков. О мистике и магии «Мастера и Маргариты» и о том, почему этот роман не любит церковь. О том, справедливы ли мы к Понтию Пилату… О том, наградил или обманул Воланд Мастера. О том, что мы избираем — свет или покой, и чем опасен этот выбор?

Сергей Довлатов

Неудачничество было принципом, согласуясь с которым он и жил, и писал, да и умер. Оно было его «лейблом», фирменным знаком. Он им щеголял, бравировал. Да, дощеголялся, добравировался до такой ранней, такой несправедливой смерти — но вряд ли его так полюбили бы, если б он был «удачником». Автор умер, а герой Довлатова (носящий его имя, имеющий его внешность, привычки и знакомства) вмиг стал кумиром огромного и тоже умирающего советского пространства.

Довлатов — это последний писатель, которого полюбили все: его читали «челноки» с клетчатыми сумками и рафинированная профессура, его читали школьники и их бабушки. Смеясь до слез или вправду плача… Кто уж разберет.

Василь Витка

Завершает нашу подборку выпуск программы, посвященный 100-летию классика белорусской детской литературы Василя Витки.

— Поэт, сатирик и драматург, Витка остался в истории национальной литературы как яркий детский автор, — говорил поэт, кандидат филологических наук Виктор Жибуль. — Его сказки и стихотворения включены в школьную программу, а имя занесено в почетный список сказочников мира. Обладатель Международного диплома имени Андерсена, Василь Витка стоял у истоков создания журнала «Вясёлка», руководил изданием в течение 17 лет. И свою любовь к детям воплотил не только в литературе.

-10%
-16%
-10%
-30%
-15%
-70%
-15%
-21%
-40%