8 сентября — день начала блокады Ленинграда. В петербургском Музее политической истории России открылась выставка «Люди хотят знать» — к 40-летию издания «Блокадной книги» Алеся Адамовича и Даниила Гранина, 75-летию снятия блокады и 100-летию Даниила Гранина.

Ликующий Ленинград. Блокада снята, 1944 год. Фото: Википедия
Ликующий Ленинград. Блокада снята, 1944 год. Фото: Википедия

Идея народной книги на основе рассказов людей, переживших блокаду, принадлежит белорусскому писателю Алесю Адамовичу, автору совместной с Янкой Брылем и Владимиром Колесником книги «Я из огненной деревни…», в которой жители сожженных нацистами деревень рассказывали свои истории.

«Блокадная книга» создавалась в 1970-е годы, первая часть, жестко исковерканная цензурой, вышла в 1979 году в издательстве «Советский писатель» ничтожно малым по тогдашним меркам тиражом 30 тысяч экземпляров. Возможно, цензурная история книги — наиболее интересная часть выставки: страницы машинописи, где вымарана треть, половина, а то и большая часть текста.

Даже в дневнике умирающего мальчика Юры Рябинкина многое показалось вредным для советских людей. Вычеркивался и авторский текст, например, слова о том, что «пришло время», «люди хотят знать», и даже о том, что правду о блокаде еще предстоит написать историкам будущего: а вдруг это поймут так, что история блокады советскими историками освещена недостаточно. На выставке впервые показаны секретные документы, остановившие журнальную публикацию книги.

Фото: severreal.org
Зачеркнутое цензурой. Фото: severreal.org

Идея выставки принадлежит ее куратору, писательнице Наталии Соколовской, ей было важно показать никогда не публиковавшиеся документы. Часть из них касается болезненной темы — числа жертв блокады. Экспозиция восстанавливает справедливость, отдавая дань исследователям, не побоявшимся коснуться этой темы: показан альманах «Источник», где историки Ковальчук и Соболев еще в 1965 году доказывали, что официальная цифра неверна.

Важнейший документ — письмо Гранину заведующего отделом торговли ленинградского горисполкома Ивана Андриенко, человека, важного для ленинградцев: из его уст узнавали об изменениях хлебных норм. Гранин и Адамович записали его рассказ, на стенде — фрагмент стенограммы, где он говорит о точном числе блокадных жертв, но просит его не публиковать. Официально разрешенная цифра — 641 803 человека дается в документе из Госархива РФ 1970 года, который показан тут же.

— Цифра Ивана Андриенко — около 900 000 человек, да и маршал Жуков говорил о миллионе погибших, — напоминает Наталия Соколовская. — Официальная цифра чудовищно занижена, да и не закрыта: имена прибавляются все время, этим, в частности, занимается Анатолий Разумов, руководитель центра «Возвращенные имена». Подумать только — ведь в списке даже нет имени Юры Рябинкина, автора знаменитого блокадного дневника, в нем нет его матери! А всё просто: она вывезла дочь в эвакуацию, а сама умерла на вокзале в Вологде, и ее уже нет в списках, и таких людей десятки тысяч. И Юры нет — кто знает, может, он собрал силы, вышел из дома и замерз на улице — как тысячи ленинградцев. Детей в городе оставалось 400 000, они гибли нещадно, но сколько погибло, мы не знаем. У нас сплошные незакрытые цифры и даты, мы не выполнили свой долг перед принявшими мученическую смерть, а у нас на Дворцовой площади парады устраивают.

Моряки Балтийского флота с маленькой девочкой Люсей, родители которой умерли в блокаду. Ленинград, 1 мая 1943 года. Фото: Википедия
Моряки Балтийского флота с маленькой девочкой Люсей, родители которой умерли в блокаду. Ленинград, 1 мая 1943 года. Фото: Википедия

На выставке много откликов ленинградцев не только на «Блокадную книгу», но и на первую публикацию в 12-м номере «Нового мира» за 1977 год. После «Ленинградского дела» и разгрома блокадного музея тема блокады была под негласным запретом, и эта публикация была сигналом, что можно говорить. И люди писали письма авторам, рассказывали свои истории. Десятки неопубликованных историй хранятся в архиве Даниила Гранина в Центральном государственном архиве литературы и искусства. (ЦГАЛИ). По словам Соколовской, часть материалов будет опубликована в журналах «Звезда» и «Знамя»:

— Письма блокадников полны тепла и благодарности. Зато с какой ненавистью идеологический работник пишет Гранину — как же тот посмел так писать о блокаде, и как это он великого Жданова называет не по имени-отчеству, в отличие от своих любимых Зощенко и Ахматовой. И сотрудник Косыгина Болдырев тоже, видимо, был потрясен этим народным хором в «Блокадной книге», и он с ним спорит — люди не так увидели, не так поняли. То есть начальники, имевшие горячее трехразовое питание, спорят с теми, кто принял самые страшные муки.

Фото с сайта liveinternet.ru
Фото с сайта liveinternet.ru

Эти письма показаны впервые — так же, как и документ ЦК КПСС, остановивший публикацию «Блокадной книги» на полгода. Больше всего не понравилось аппаратчикам, что авторы опираются на «так называемую правду факта» и плохо отражают роль партии.

Наталия Соколовская много занималась блокадой, готовила к печати дневники Ольги Берггольц, изучала в архивах дневники блокадников.

— Все дневники говорят о том, как в городе собирались трупы — в квартирах, в подвалах, на чердаках — эти неучтенные тела везли на кладбища и просто сбрасывали во рвы. И это — часть правды, о которой молчали, и вынужденное молчание, ложь, сокрытие фактов мучило людей десятилетиями, — говорит Соколовская, которая не устает напоминать, как мало мы знаем о блокаде.

Выставка приоткрывает правду, возвращая имена блокадным теням. Все знают трагическую фотографию дистрофика в ушанке, с куском хлеба — так вот, безымянная фотография обрела имя: Николай Алексеевич Панов, и рядом еще две его фотографии — 20-х годов и послевоенного времени, из архива Алеся Адамовича. После войны этот человек выглядит гораздо моложе, а на блокадном снимке он — старик.

Фото: severreal.org
Николай Алексеевич Панов. Фото: severreal.org

— Все знают о блокадном хлебе, но почти все думают, что его просто выдавали голодающим, что было бы нормально, ведь многие уже не могли работать. На самом деле все покупалось: без денег карточки не действовали — как и деньги без карточек. В июле 1941 года хлеб стоил где-то 1 рубль 20 копеек, в январе 1942-го на черном рынке — 500 рублей. Гробов не было, хоронили за хлеб. Один человек в письме авторам «Блокадной книги» рассказал про своего школьного товарища Шуру Белоросова. Думали, что его семья уехала, но вдруг зимой он постучал в дверь — опухший от голода. Пройдя в квартиру, поставил табуретку на середину кухни, сел, снял башлык (суконный остроконечный капюшон, который надевали в непогоду сверху головного убора. — РС) и положил на колени — чтобы вши не разбегались: умирающий ребенок помнил, что не должен принести людям неудобства. Его чем-то накормили, хотели оставить у себя, но он отказался: завтра должны прийти за телом мамы. Попрощался, сказал, что через два дня умрет, и ушел. Вот это маленькие мученики города, которые остались фактически не оплаканными.

— Нам хотелось показать, как сложен писательский труд, как тяжело говорить правду, как тяжело вспоминать, — говорит еще один куратор выставки, дочь Даниила Гранина Марина Чернышева-Гранина. — Ведь блокадники, к которым приходили папа и Адамович, сначала боялись и не хотели вспоминать: воспоминание — это тоже труд, боль, все это надо преодолевать. Несколько лет «Блокадная книга» была смыслом жизни семьи. Блокадники ходили к нам, мы с ними знакомились, мама с папой часто ходили к ним на семейные праздники, мы перешагивали через напечатанные листы — всюду были горы дневников и писем. Понятно, что издевательства цензуры над книгой и любое неприятие блокадной правды воспринимались болезненно. Ведь одно дело, когда цензура режет роман, повесть — выдуманное произведение, а тут ведь была сама жизнь, как можно выбрасывать из нее куски?

Фото с сайта liveinternet.ru
Фото с сайта liveinternet.ru

Приехала в Петербург и дочь Алеся Адамовича Наталья. Впервые ее отец услышал блокадные истории в 1973 году, когда приезжал в Ленинград к семье расстрелянного белорусского классика Максима Горецкого, тогда и задумал книгу о блокаде. Наталья Адамович говорит, что не участвовала в работе над книгой — и именно на выставке узнала многое из истории ее создания.

— Правда страшна, ее часто не хотят знать и помнить ни сами люди, ни власти. Папа в своих записках писал о своих сомнениях — имеют ли они с Граниным право возвращать людей в пережитое, разрушать те внутренние плотины, которые люди возводили? И вот что он пишет: «Наступил момент, когда мы поняли: теперь мы уже не имеем права не приходить к ним, не спрашивать. Должен же кто-то искупить вину нашего слишком долгого невнимания к этой памяти». Общий посыл откликов на «Блокадную книгу» был такой — наконец-то! В одном письме человек рассказывал, как он читал книгу до пяти утра и понял, что теперь его отделяет стена нового знания от собственной жены, и эта стена не рухнет, пока и она не прочитает эту книгу.

Историк Никита Ломагин, автор книги «Неизвестная блокада», считает историю «Блокадной книги» Адамовича и Гранина историей борьбы за память о блокаде, а саму книгу — истинно народной, совершившей прорыв в человеческое измерение блокады. Действительно, как ни интересны впервые обнародованные документы, но все же главный герой выставки — блокадный человек.

​Стенд «Саперный переулок в детских рисунках» — это просто повседневная жизнь: вот везут на санках обессилевшего мужчину, а навстречу едут другие санки, с мертвецом.

Вот грузовик с грудой замерзших тел. Вот очередь в магазин, вот опять санки с телом, замотанным в простыню. Вот на грузовик погружают раненых после артобстрела; вот просто идут люди через сугробы.

Есть на выставке и фотографии ромовых баб, пекшихся в блокадном городе — те самые, из-за которых министр культуры Мединский нападал на Даниила Гранина в последние годы его жизни, обвиняя уже почти столетнего писателя во лжи. Вот вычеркнутый цензором рассказ филолога Георгия Макогоненко про смольнинскую столовую № 12 для начальников среднего звена. Картина — дети едят траву — из музея «А музы не молчали».

На другом стенде — хлебные карточки за декабрь Ольги Берггольц и ее мужа Николая Молчанова — рабочая и иждивенческая. Рядом — написанные четким красивым почерком письма Зои Васильевны Блюхер, дочери расстрелянного маршала Блюхера. Она пишет, что не могла и подумать, что правда о блокаде когда-нибудь будет рассказана. И множество других писем читателей, благодарящих за «Блокадную книгу», как за возвращенную жизнь.

Известная писательница, лауреат премии «Русский Букер» Елена Чижова много общалась с Граниным при его жизни. Сама она недавно тоже издала книгу о блокаде — «Город, написанный по памяти».

— Что во всем этом самое болезненное? Понятно, что книга была подцензурная, но вообще, оглядываясь на наш российский ХХ век, я думаю, как много человеко-часов было потрачено на то, чтобы, с одной стороны, попытаться сказать даже усеченную правду, а с другой — сидели здоровенные мужики, на которых можно было пахать, и жизни свои клали на то, чтобы перекрыть горло этой самой правде, — рассуждает Чижова. — Вот это меня поражает — и то, что все это опять выходит на новый круг, опять вместо созидания куча людей занимается сокрытием правды. Это самое горькое. Да, правда найдет дорогу — но уже в усеченном в виде. Моей маме 89 лет, хорошо, что я успела ее опросить и осмыслить услышанное, но ведь многие люди просто не успели сказать правду. Очень обидно ходить по кругу, как лошади в шорах.

Фото с сайта waralbum.ru
Фото с сайта waralbum.ru

Режиссер Александр Сокуров не думает, что на эту выставку будет ломиться молодежь.

— Мы не знаем истории блокады, потому что на сердечность человек не обречен. Если есть душевное наполнение, тогда есть и отзывчивость. Я-то сын офицера, воевавшего с нацистами, поэтому меня от этого не оторвать, но люди помоложе уже ушли от этого в сторону. Чтобы сохранялась эта нравственная линия, нужны особые усилия общества. Это большой тяжелый труд, мы не обречены на эту память и на сердечность не обречены.

— Разве не должна «Блокадная книга» быть в каждой книге, в каждой школе, в каждом магазине — почему этого нет?

— Это вина руководства, администрации города, губернатора, вина Министерства культуры России, в ведении которого находится эта, скажем так, благородная часть идеологии. У виновных есть конкретные имена. Путь этой книги к читателю начался давно, ее никогда не поддерживало правительство города, Министерство культуры, вы знаете отношение Мединского к Гранину и к этой теме. Переписывать историю, создавать из нее неясный и непонятный клубок, которым можно бить по голове — глупость и преступление, грязная политическая борьба. Политическая повестка дня сегодня вообще очень острая и тяжелая, всякая работа с молодежью наказуема и преследуема, и вообще у нас давно не было такой плохой, скверной, грязной политической ситуации.

Для историка Юлии Демиденко важно, что «Блокадная книга» написана в жанре устной истории, появившемся на Западе в 60-е годы, к которому советская историческая наука и близко не подходила. Демиденко считает, что это «ленинградская Библия», которая должна иметь самое широкое распространение, потому что в центре у нее — человек, и у этого человека есть право голоса.

-15%
-50%
-10%
-10%
-20%
-10%
0066856