BBC News Русская служба


Александр Кан,

16 мая в Лондоне выступила группа "Аквариум". Концерт, который уже в третий раз прошел в знаменитом Альберт-холле, называется "БГ-60" и завершает серию юбилейных концертов Бориса Гребенщикова.

Фото: TUT.BY

По сложившейся традиции обозреватель Русской службы Би-би-си Александр Кан встретился с Борисом Гребенщиковым и поговорил о музыке, политике, прошлом и настоящем.

Би-би-си: Почему для лондонского концерта вновь выбран Альберт-холл - большая и дорогая площадка? Ведь концерт на этот раз коммерческий, билеты не распространяются бесплатно, и это сопряжено с финансовыми рисками. Или просто Лондон это как раз тот город, где ты можешь собрать на сцене тех музыкантов, которых трудно было бы собрать для тура по России?

Борис Гребенщиков: Что может быть нелепее, чем экономить на собственной жизни? Нужно наслаждаться лучшим, что может предоставить тебе мир. А Королевский Альберт-холл – это именно лучшее, зал с великими традициями. Я считаю, что петь на этой сцене – честь для меня. Друзья сказали, что могут помочь организовать здесь наш концерт, и я был рад согласиться. И буду рад, если на концерт придут люди, которые любят нашу музыку. А играть 16 мая будет в точности тот же состав, что до этого играл на Урале, в Москве, Петербурге, Прибалтике и Белоруссии.

Би-би-си: Я слышал, что будет специальное сценическое оформление?

Б.Г.: Я стремлюсь, чтобы нам было комфортабельно и интересно играть на сцене. Я точно могу сказать, что нам уютно играть, когда на сцене атмосфера сада. Это не капризы примадонны: я просто знаю, что когда вокруг деревья и статуи, мы чувствуем себя более естественно. И из зала это выглядит более естественно, чем когда все происходит на голой сцене. Мне хочется, чтобы это было похоже на сон. Я пытаюсь сделать так, чтобы тем пяти или шести, или десяти людям, которые находятся на сцене, было бы комфортно играть настолько, чтобы они забыли про себя и играли музыку. С моей точки зрения, когда люди приходят в зал и видят голую сцену, на которой стоят музыкальные инструменты, – это немного странно. Мне кажется, что люди должны на сцене находиться в своем мире. И этот мир нужно создать, чтобы людям было комфортабельно жить там. Я смотрю из зала и думаю: "Вау! Как здорово им там! Живут же люди!" Для этого нужно, чтобы мы выходили на сцену и понимали: "Вау! Как здорово нам здесь!"

Суровая мужская печаль

Би-би-си: Давай поговорим о новых песнях, которые очевидно отражают нынешнее настроение. Я вспоминаю твое настроение годичной, двухгодичной давности. У тебя было ощущение, что Россия поднимается… Ощущение от новых песен, скорее, грустно-печальное.

Б.Г.: Я не стараюсь писать "веселые" или "печальные" песни. Песни пишутся сами, я просто их собираю вместе. И по поводу всего происходящего у меня нет ни оптимизма, ни пессимизма. Это есть так, как оно есть. И то, что я пою сейчас, то, что я не могу не петь – это моя реакция на то, что происходит сейчас. Оценивать я никак не берусь. Песня – это моя реакция на то, что происходит. Это может быть реакция на все что угодно. Я чувствую так, и я не могу этого не петь.

Би-би-си: Эти песни - "Любовь во время войны", "Пришел пить воду", "Праздник урожая во Дворце Труда" и другие - действительно воспринимаются как реакция на тектонические сдвиги во внутренней и внешней политике, которые происходят в последнее время. Хотя сам ты говоришь, что они не про сегодня, а были написаны чуть ли не два года назад…

Б.Г.: Упаси меня Господь от соблазна "высказываться в песнях". В древности считалось, что писать песни на злобу дня – недостойное занятие, превращение священнодействия в рыночную забаву. Я тоже считаю, что песни – это великая тайна. И когда я начинаю писать, я обычно понятия не имею, чем она кончится. Меня ведет чувство правильности; появляется фраза или нота, и я чувствую, что это – та правда, которую я искал. Иногда это мучительно, мне не хочется этого писать, но внутри я знаю, что должно быть именно так. И в итоге получается, что песня передает что-то, что есть, но чего мы еще не видим.

Би-би-си: "Лошадь белая", "Архангельск", новые песни – от всего этого складывается ощущение тревожного предчувствия, а теперь уже в общем безнадежного и бессильного ужаса. По степени мрачности и философской глубины новые песни вызывают ассоциации с "Русским альбомом" и некоторыми песнями первой половины 90-х…

Б.Г.: Для меня новые песни тоже имеют много общего с "Русским альбомом". Видимо, потому что и те, и другие написались в момент изменения мира, в котором мы живем. Только я бы не назвал чувство, вдохновляющее их, "ужасом"; для меня это печаль – суровая мужская печаль, ясно выражаемая формулой "мне просто печально, что мы могли бы быть люди".

Но, с другой стороны, большинство всегда склоняется к культу силы и искусству, для понимания которого не требуется отягощать себя лишней культурой. И рядом с этим большинством всегда есть настоящие, чистые и прекрасные люди, которые и спасают свою страну от гибели, часто - в условиях, приближенных к боевым. Так что мне есть для кого петь.
 

"Я не за какую-то сторону – я за людей"

Би-би-си: В отличие от своих коллег ты избегаешь открыто комментировать политическую ситуацию…

Б.Г.: Мне, честно говоря, зачастую просто неловко читать высказывания деятелей искусств на злободневные темы – они уверены, что раз они популярны, то могут сообщить народу истину в последней инстанции. А еще и песни к этому подмешивать... Людям вообще свойственно подражать тем, кого они считают авторитетами. Поэтому использовать авторитет популярных людей – дело беспроигрышное; вот только чем больше его используют, тем меньше его остается. Поэтому я и не собираюсь выражать никаких точек зрения. Мне важнее песнями настроить слушателя на такую правильную волну, что точка зрения у него вырабатывается естественно, сама по себе, и она соответствует культуре человечества за последние несколько тысяч лет. Мое дело – писать и петь песни. А комментировать ситуацию (и песни) я оставляю другим.

Я не считаю, что я такая важная в мире фигура, что власти какой бы то ни было страны должны прислушиваться к моему голосу, поэтому и не высказываюсь. Не люблю брехать попусту. При этом я сотрудничаю с организацией Amnesty International и время от времени подписываю письма в защиту несправедливо заключенных в тюрьму людей. И дважды мне приходили письма благодарности от людей, которые в результате деятельности Amnesty были освобождены. Читать такие письма – большая радость.

Би-би-си: Тем не менее, ты свою позицию, может быть, неявно, но высказывал раньше...

Б.Г.: Моя позиция не менялась в течение 50 лет. Все, что я делаю, делается в одном русле, и это русло никогда не менялось. А хорошая песня, как зеркало: каждый находит в ней что-то созвучное себе. Мне приходилось видеть людей со всех политических сторон – справа, слева, откуда угодно, – которые подходили и говорили: "Спасибо за ваши песни. Это помогает нам делать то, что мы делаем". Значит, песни получились правильными. Как аптекарь, я не имею права отказывать людям в помощи.

Би-би-си: Ощущение от поездок по России, от глубинки – какое оно?

Б.Г.: Я не езжу в глубинку. Я провожу там большую часть своей жизни. Я иногда заезжаю в Петербург - или в Лондон, или в Нью-Йорк, или в Париж. Но в основном последние 25 лет я нахожусь в русской провинции. И мое ощущение от России прекрасное, потому что в ней не переводятся живые люди. А что касается маньяков, которые хотят войны любой ценой с кем бы то ни было, как бы то ни было, которые хотят убивать не таких, как они – их всегда хватает, но они обитают поближе к власти, в больших столицах. Их почему-то значительно меньше в маленьких городах. Сумасшедших везде хватает. Просто ход человеческой истории - доказательство того, что, по счастью, не они определяют ход жизни. И мои путешествия показывают, что большая часть этой прекрасной страны все же совершенно нормальна.

Би-би-си: И все-таки ощущение в последние месяцы складывается невероятно тяжелое. Сердце рвется на части, происходящее просто не укладывается в голове, и в какие-то минуты просто становится страшно. Какое-то предчувствие большой, непоправимой беды...

Б.Г.: Боюсь, что именно этого эффекта и добиваются подлинные устроители всего этого гиньоля (как бы их ни называть). Разжечь все возможные негативные чувства и загнать в безысходный мрак. Поэтому единственно возможная верная реакция – не поддаваться. Знаю по себе: тоже поначалу не мог не поддаться – и понял по результатам, что играю этим на руку тем, с кем не хочу иметь ничего общего. Я не за какую-то сторону – я за людей, их право на жизнь, мир и человеческое достоинство - и против нацизма, ненависти и агрессии между людьми, какими бы возвышенными словами это зло не прикрывалось.
 

"Все, что меня завораживает, влияет на меня"

Би-би-си: Вернемся к "Аквариуму", к музыке, к песням. Складываются ли эти новые песни в новый альбом?

Б.Г.: Как будет называться альбом и что будет в него входить - я понятия не имею. У меня даже нет уверенности, что это будет альбом. В данный момент мы поступаем просто: у нас есть песни, мы их записываем, выкладываем в Сеть как сингл. Потом проходит какое-то время, мы записываем еще две или три песни, выкладываем в Сеть – еще один сингл. Если когда-нибудь эти песни сложатся в альбом – тогда это будет альбом; тогда я начну думать, как он должен называться, как он будет выглядеть и какие варианты этих песен в него войдут. Альбом – это симфония, сложение разных частей в одно гармоничное целое. Должно быть десять, двенадцать, четырнадцать песен, которые складываются в одно. Потому что иначе их не имеет смысла складывать.

Би-би-си: В музыке "Аквариума" все больше ощутимы самые разные неожиданные инструментальные, аранжировочные вкрапления, этнические влияния…

Б.Г.: Начиная с раннего детства я все время слушаю самую разную музыку, и многое в этой музыке меня завораживает. А все, что меня завораживает, влияет на меня. И чем больше разной музыки я слышу, чем больше разной музыки меня интересует, тем интереснее будет музыка "Аквариума". Естественно, мне хочется, чтобы каждая следующая песня отличалась от предыдущей. Потому что так много всего интересного есть в мире, что грешно не включать все это в песни. Если я слышу какой-то новый музыкальный инструмент, я думаю: "Как здорово! Его надо немедленно куда-то включить, надо найти человека, который лучше всех умеет играть на этом инструменте, и посмотреть, как это сопряжется с песней". Сопряжется – отлично. Не сопряжется – ну простите, сотрем; много раз бывало и так. Для каждой песни, как для драгоценного камня, важно найти подходящую оправу. Найти правильный ритм, правильный темп, правильные инструменты: правильное окружение для мелодии и голоса. Иногда бывает, что песня ждет и год, и три, и пять, чтобы найти свою оправу. "Дубровский" был написан в 92 году, а записан в 95-м. Когда появляется песня, я жду, когда она станет такой, чтобы мне было не стыдно ее слушать. Где это делается, как это делается – уже неважно. Важно, чтобы в итоге получилось то, чем я смогу гордиться и чем мне будет не стыдно поделиться со всеми остальными людьми.

Би-би-си: Ты записал "Фавна" - большую сложную работу, очень красивую. Совсем недавно вышла полуанонимная "Сюита Ф". Обе они прошли недостаточно замеченными... Складывается ощущение, что музыка без слов как-то не приживается в слуховом пространстве русского рок-слушателя. Тебя привыкли ценить если не только за слова, то за песенную форму. Чего тебе в ней не хватает? Почему ты откладываешь слово и выражаешься только через музыку? Неужели есть что-то, что невозможно передать песней?

Б.Г.: Я люблю, когда слушание музыки превращается в путешествие; когда я, как герои мультфильма Yellow Submarine, оказываюсь внутри невиданных звуковых пейзажей. И меня хлебом не корми – дай самому пуститься в такое путешествие. Это не всегда возможно с песнями: на личном опыте я убедился, что при записи песни необходимо соблюдать хрупкое равновесие между спетыми словами и насыщенной аранжировкой; чуть пережать с красотой и сложностью - и можно потерять суть того, что поется. И ты совершенно прав, для русского слушателя то, "что" и "как" спето – всегда на первом месте. Поэтому в авантюры чистых звуков я пускаюсь, когда выдается промежуток между песнями, которые требуют быть спетыми.

Би-би-си: В последние годы ты, к моему удивлению, стал поклонником классической оперы, большой симфонической формы в классической музыке. Это как-то влияет на твое собственное творчество? И если да, как именно? Ну и уж тогда назови наиболее интересные тебе оперные постановки, тех самых композиторов крупной формы, которые для тебя важны сейчас.

Б.Г.: Как приятно, что я до сих пор еще способен тебя удивить. Говоря о путешествиях, опера для меня оказалась именно таким "Magical Mystery Tour". Поначалу я ничего не понимал, но ощущение попадания в неведомый мир было. Потихоньку я начинаю привыкать - но называть кого-нибудь мне еще очень рано, я совсем новичок. Для начала хочется научиться ориентироваться в классике: Моцарт, Верди, Россини: эти провожатые меня очень увлекают. Напрямую влияния оперы на "Аквариум" я пока не замечаю, но кто его знает – что будет дальше? Не даром же на нашем первом альбоме "Искушение Св. Аквариума" была "Ария Шузни, Влюбленной в Джинсню".
 

"Слишком много хочется сделать сейчас"

Би-би-си: Мог ли ты себе в молодости представить, что в 60 лет будешь по-прежнему играть рок?

Б.Г.: Положа руку на сердце, торжественно клянусь, что в юности я ни на секунду не задумывался, что я буду делать в 60 лет. Я и сейчас не представляю себе, например, что со мной будет через полгода. Слишком много всего хочется сделать сейчас, мне не до завтра. Что же до "играть рок" – меня очень смущает слово "рок". Однажды на каком-то подмосковном фестивале я столкнулся с культурной формулой "пиво, титьки, рок-н-ролл" – и заметил, что не хочу иметь к этому феномену никакого отношения. Поэтому сойдемся на том, что я пишу и пою песни – а это можно делать хоть в 90 лет, если руки держат гитару.

Би-би-си: Рок-музыка появилась и утверждала себя в пору нашей молодости как музыка молодых. Теперь многим рок-музыкантам, и тебе тоже, уже за 60. Не появилось ли столь свойственное возрасту недовольство, раздражение молодежью - пусть даже и собственными детьми?

Б.Г.: Я не имею никакого права ворчать на другие поколения; я сам был таким, как они; я помню, как старшие пытались добиться от меня, чтобы я жил так, как им нужно, и как изобретательно я уходил от их гнета - поэтому я отлично понимаю теперешних. Они имеют полное право совершать все положенные глупости, даже если мне это не нравится. Что же до раздражения, то меня не раздражает, а, скорее, печалит отсутствие желания читать книги во многих известных мне – и прекрасных во всем остальном - людях младше меня, но это их собственный выбор. Человечество всегда делится на образованных и необразованных людей; если человек выбирает примкнуть к необразованному большинству, то это естественный отбор. Воспитывать я могу только собственным примером.

Би-би-си: Последние лет 20 тебе пеняют на частую смену состава группы. Эти упреки, как мне кажется, базируются на тобой же написанных 30 с лишним назад словах, что "Аквариум - это образ жизни", что "Аквариум" объединяет общее отношение не только к музыке, но и к жизни. Из наших разговоров последних лет мне показалось, что на самом деле это совершенно нормальная эволюция, что теперь (этому "теперь" может быть уже достаточно много лет) для тебя "Аквариум" - это те музыканты, с которыми ты лучше всего можешь записать и играть песни в этот момент времени... Что дух "Аквариума" уже давно выражается именно через песни, а не дружески-приятельские отношения, посиделки и совместное времяпрепровождение. Так ли это? И не раздражает ли тебя, что уже считай 20 лет искренне любящие твое творчество и тебя люди хотят, чтобы ты и в 50, и в 60 лет жил бы, писал песни, высказывался и прочее исключительно на основании того образа, который сложился у публики, друзей, музыкантов 30 лет тому назад, что твоя жизнь и творчество должны базироваться на такой постхиппистской философии всю жизнь. Раздражает ли тебя то, что публика и даже старые друзья отказывают тебе порой в праве самому решать, каким тебе быть и как думать?

Б.Г.: Наверное, вся эволюция "Аквариума" заключается в том, что у меня повышаются требования к качеству того, как аранжирована, записана и сыграна любая наша песня. И в коллективе собрались те люди, которые разделяют эту цель. А что до дружеских посиделок – я целиком за них, но лично у меня в жизни наступила (по ведической философии) третья фаза жизни, когда человек оставляет общество людей и удаляется в лес; мой лес – это лес человеческого знания, ноосфера; и население "Аквариума" уважает мое право вести уединенный образ жизни. Я живу так, как живу; я не решаю, каким мне быть и что думать - это происходит само собой. И что бы ни думали об этом люди, это их проблема, а не моя. 
-20%
-23%
-25%
-10%
-25%
-10%
-10%
-10%
-10%
-50%
0072263