Алексей Вайткун,

15−16 мая на сцене Национального академического Большого театра оперы и балета проходят премьерные показы балета «Анюта» Валерия Гаврилина в постановке народного артиста СССР и России Владимира Васильева.

Владимир Васильев — советский и российский артист балета, хореограф, педагог. В 1958 году окончил Московское хореографическое училище и стал солистом балетной труппы Большого театра, где проработал больше тридцати лет. Муж и постоянный сценический партнер известной балерины Екатерины Максимовой. С 1971 года выступает в качестве хореографа, поставил целый ряд балетов на советской и зарубежной сцене, а также телебалеты «Анюта» и «Дом у дороги». В 1982-м окончил балетмейстерское отделение ГИТИСа, в 1982—1995 преподавал там же хореографию. С 1995 по 2000 год Васильев работал художественным руководителем — директором Большого театра России.

За годы карьеры Васильев станцевал практически все ведущие партии классических и современных балетов, среди которых Базиль («Дон Кихот» Минкуса), Петрушка (одноименный балет Стравинского), Щелкунчик (одноименный балет Чайковского), Спартак (одноименный балет Хачатуряна), Ромео («Ромео и Джульетта» Прокофьева), принц Дезире («Спящая красавица» Чайковского).

Перед премьерой «Анюты» в стенах Большого театра Беларуси Владимир Васильев ответил на вопросы Алексея Вайткуна в рамках авторского проекта журналиста «Личное дело».

Расскажите немного о балете, который вы поставили в Минске.
В основе балета на музыку Валерия Гаврилина «Анюта» лежит произведение Чехова «Анна на шее». Прошло уже 30 лет, как этот спектакль был поставлен на телевидении, где в роли Анюты выступила Екатерина Сергеевна Максимова, моя супруга.

Внимание! У вас отключен JavaScript, ваш браузер не поддерживает HTML5, или установлена старая версия проигрывателя Adobe Flash Player.

Признаться, я никогда не думал, что у этого спектакля будет такая потрясающая творческая судьба. На нём выросли новые артисты, сменились поколения, и он не устаревает только благодаря тому, что каждый привносит в него что-то новое. Я, например, стараюсь каждый спектакль, поставленный в разных городах, чуть-чуть изменить, потому что меняется эстетика, улучшаются технические возможности, спектакль должен обогащаться новыми красками.

Какие краски вы внесли в белорусскую постановку «Анюты»?
Есть моменты, которые я все время усиливаю. Теперь я наполняю новыми интонациями не только первый, но и второй, третий планы. В сцене свадьбы меняются повороты. Я все время что-то добавляю, это единственное условие, которое я ставлю перед собой. Рассказывать об этом сложно — балет нужно увидеть.

Тогда давайте поговорим о ваших творческих отношениях с белорусской балетной труппой… Контакт получился?
Безусловно. Понимаете, контакт артист — режиссер бывает только тогда, когда человек вкладывает душу. Ты рассказываешь эмоционально, показываешь с чувством, и видишь, что актеры неравнодушны. Правда, я иногда срываюсь, мучаюсь, начинаю громко кричать. Но в данном процессе работы я видел, что есть постоянный рост. Артисты впитывали в себя то, что я говорю, и старались воплотить это на сцене.

Как бы вы могли оценить профессиональную форму труппы?
Хорошая.

Есть интересные артисты?
Есть. Возможно, это покажется вам странным, но я все равно не могу добиться того, что мне видится в идеале, потому что у меня есть выношенный, идеализированный образ, а у каждого свои «за» и «против». И чем больше будет этих «за», тем лучше. Я думаю, этот спектакль всякий раз наполняется новыми интонациями. Артист ведь хорош только тогда, когда полутона достигают своего адресата, когда мы, зрители, видим и чувствуем каждое движение, ощущаем сами то, что люди на сцене выражают телом, когда артист танцует не бессмысленно ради пируэтов, а ты, сидя в зале, неким странным чутьем понимаешь, что можно только так и никак иначе.

Вы объясняете, чего хотите от артистов или…
Я всегда объясняю. Иногда даже говорю им много, пытаясь приложить к каждой сцене, фразе определенный текст, чтобы было яснее. Мне очень важно, как люди впервые появляются перед зрителем, важно, что происходило с героем до того, как он вышел на сцену. Ведь мы воспринимаем первое появление артиста на сцене.

Это как в жизни, первые секунды знакомства, первое впечатление…
Иногда это сразу точное попадание, а иногда мы начинаем верить герою от сцены к сцене. Для артиста и его героя важны как раз эти первые шаги: если они не являются продолжением твоей жизни, прожитой до этого момента первого появления на сцене перед зрителем, они — шаги — не всегда будут точны, а чаще даже фальшивы. Потом актер входит в роль, понимает, что он говорит, но начало — самое сложное.

Получается, что артист — это тот, чья личная история становится продолжением образа на сцене?
Артист — это тот, у кого остается еще огромный потенциал, кто не выплескивает все, а оставляет загадку. После занавеса мы должны осмыслить и порассуждать, почему так, а не иначе.

Например, мне интересна живопись многослойная, красочная, когда палитра богатая. Картины не обязательно должны быть яркими и вступать в контраст друг с другом. Иногда они почти монохромны, но ты видишь в этом огромное количество оттенков. Так же и артист: он облекает в движение мысли, которые волнуют. Такой артист подлинен в своей роли, и по-другому он просто не может.

Для этого важно иметь мысль…
Важно. Но это может быть и моя мысль, но вы, артист, должны передать это так, как я прошу. Вы должны осознать это и выразить так, как вы научены говорить.

Этому можно научить?
Мне кажется, невозможно научить быть органичным на сцене. Научить раскладывать по полочкам судьбу человека можно только со школы. Когда я готовил ту или иную партию, я всегда думал, как передать то, что сидит во мне. В балетном искусстве даже пауза — это намек на то, что вы хотите что-то сказать. Когда хороший актер во время паузы продолжает что-то выражать, даже просто смотреть, я чувствую, как зарождается музыка, хотя она не слышна. Артист непонятным образом создает это ощущение: шорох ветра, состояние, музыкальную основу, ее звучание.

А на каких принципах вы строите обучение?
Для каждого человека по-разному. Если бы можно было вывести формулу бытия на сцене, формулу движения, выражения наших чувств, было бы замечательно. Или нет? Мы же работаем с живым человеком, он видоизменяется. Когда артист балета из спектакля в спектакль не меняется и повторяет изученный «текст», это становится неинтересным.

А может быть неинтересным на сцене и интересным в жизни?
Может быть наоборот: интересным на сцене и неинтересным в жизни. Я знал таких людей. Актеры казались мне удивительно умными на сцене, а в жизни были неинтересны. То ли они копили в себе, и это потом выливалось в образах их героев, то ли они сами были малоинтересными людьми по сравнению со своими героями. Человек становится интересным тогда, когда в разговоре с ним ты приобретаешь что-то, чего до этого ты не знал, не чувствовал. Или когда понимаешь, что-то, к чему ты привык, оказывается не таким простым, как тебе казалось до этой встречи. Или наоборот, сложность, которая казалось неразрешимой, в разговоре с человеком становится ясной, простой, и ты даже не понимаешь, как ты сам до этого не мог додуматься.

Так и в искусстве?
Искусство, творчество… Здесь работают одни и те же законы. Например, мы читаем книгу, и даже в предисловии к ней, когда автор сам все объясняет, находим что-то свое, близкое только нам.

Что вы нашли, открыли для себя в «Спартаке»?
Я искал, ищу и нахожу новое. Загадка моего Спартака в то время была в том, что этот сильный человек временами мог быть раним и неоправданно растерян. Это то, что отличает человека думающего от человека самоуверенного. До этого Спартак был…

Супергероем?
Супергероем, которому было по плечу сражаться со всеми. Но поймите, чтобы за собой вести массы, нужен масштаб, человек с гораздо большим интеллектом, нежели у всех людей вокруг него. Потому что когда ведет за собой неосознанно, просто за счет своей стихийной силы, это может сработать лишь однажды. Такой герой всколыхнет толпу, произнесет обличительную речь, скажет «Вперед!», и все пойдут. Но дальше — больше, должен работать интеллект. Поэтому мой Спартак раним.

Внимание! У вас отключен JavaScript, ваш браузер не поддерживает HTML5, или установлена старая версия проигрывателя Adobe Flash Player.

Ведь у меня в этом спектакле были монологи-размышления, мой герой размышлял, что делать, как жить дальше? Он может быть обречен и не всегда быть уверен в победе, и это «не всегда», эта неуверенность делала его близким каждому из сидящих в зале. Очень просто быть твердолобым человеком, но я убежден, что настоящий герой не должен быть плакатным.

А каким должен быть директор Большого театра России?
Я стал директором в очень трудной для Большого театра ситуации, когда все коллективы были разрознены. Зарождалась междоусобица цехов: оперы, балета, оркестра — все были сами по себе и все были недовольны. Нужен был человек, который хорошо знал труппу и театр. А я до этого 40 лет участвовал в спектаклях. Труппа, солисты, певцы, оркестр знали меня хорошо. Мне хотелось собрать воедино все эти компоненты, как это происходит с любым Большим оперным и балетным театром. Я считал, что не должно быть разделения на оперу, оркестр, балет. Постановки, которые я делал, должны были объединить всех: хор, оркестр, художников… Я хотел создать нечто грандиозное, чего не мог сделать ни один западный театр, так как просто не обладал такими ресурсами.

Вы хотели построить театр-дом?
Я был утопистом. Утопия и отличается идеалистическим подходом к работе, когда тебе все хочется сделать хорошо. Но быть хорошим для всех невозможно. В театре было 3,5 тысячи работников, нужно было платить зарплаты, организовывать поездки. В одной балетной труппе 240 человек! А в спектакле задействовано максимум 90. Ты знаешь, чего стоит каждый из них, выбираешь тех, кто должен участвовать в новой постановке.

Остальные ждут, и им тоже надо найти работу…
В этом большая проблема. Если нет работы, они недовольны. Директор обязан отвечать за то, что он делает, и дать работу каждому. Ведь те, кто доволен, не кричит об этом вслух, потому что его-то условия устраивают. А недовольные всегда будут возмущаться. Причем у них есть одно достоинство: они умеют гениально объединяться против тебя.

Но вы же изначально осознавали, чего вам может стоить утопия?
Тогда мне казалось, что моя открытость, мое желание, личные наблюдения, способности, авторитет могут объединить всех. Я верил, что мы можем создать огромный коллектив единомышленников. Теперь я знаю, что не можем. Но самое интересное, что если бы история повторилась, я бы точно так же пришел и точно так же уговаривал их совершать благие дела, считая, что я должен быть для своих артистов примером. Но не судьба.

А к чему на посту директора вы оказались не готовы?
К лицемерию, к тому, что люди, которые прилюдно хвалят тебя, любят и обожают, могут объединиться и написать письмо против тебя. Такие примеры были и раньше, но я думал, что со мной этого никогда не произойдет.

О чём-то жалеете?
Я ни о чём не жалею. Что было, то было. Ошибки и победы — это мой багаж, опыт. Если бы я знал, что это закончится плохо, я бы все равно не мог поступить по-другому и все равно делал бы то, что считал нужным.

Как вы относитесь к критике и критикам?
Я не исключение: мы очень любим, когда нас хвалят, и нам не нравится, когда нас ругают. Есть критика, а есть журналистика. Есть блестящие образцы журналистского разбора спектакля, хлесткого, когда тебя наотмашь могут размазать. Но чаще всего в таких статьях критикой не пахнет. Критика — это отбор, анализ, сопоставление. А чаще идет очень яркое уничтожение.

А с качественным разбором вы согласитесь?
Я вынужден признаться, что критика не влияла на перемену моих убеждений. Я знал, чего хочу, знал свои ошибки. Я понимал, что в том или ином деле до моего идеала очень далеко. Любая моя работа в результате не приносила мне того удовольствия и радости, которые были в процессе этой самой работы.

Кстати, именно критики в свое время писали, что Васильев на посту директора Большого театра войдет в историю своими приглашениями на работу в Большой Бориса Эйфмана и Анастасии Волочковой…
Вы думаете, я сегодня размышляю над тем, зачем тогда пригласил Настю? Ничего подобного! Когда я пригласил Волочкову, она действительно танцевала «Лебединое озеро» лучше всех. Это вам любой критик скажет.

Внимание! У вас отключен JavaScript, ваш браузер не поддерживает HTML5, или установлена старая версия проигрывателя Adobe Flash Player.

А уже потом в ней произошли те самые изменения, которые и привели к скандалу. Но это не значит, что я был не прав. Да, я взял ее, ну, а дальше все зависело от нее.

Я знаю, что супруга ваша также работала с Анастасией…
Да, и потом сама вынуждена была уйти, потому что не понимала, как Настя может слушать рекомендации, кивать головой, соглашаться, а потом на сцене вести себя абсолютно иначе.

Пишут, что у Эйфмана танцевать травмоопасно. Именно это и явилось причиной того, что некоторые артисты Большого театра в свое время отказывались участвовать в его постановках.
Мне нравится этот хореограф, мне нравится, как он выстраивает балет, нравится сложность построения. Этого человека я пригласил с удовольствием.

Что вы считаете своим главным достижением за годы, проведенные на посту директора?
Не знаю, плохо или хорошо, но введение контрактов было при мне. Пошла другая жизнь, стали другие отношения с людьми. Например, при мне появилась пресс-служба, телевизионная компания. Я пытался сделать равноценными все наши цеха (оперу, балет), никому не отдавая предпочтения. Я все время говорил, что мне не очень интересно заниматься только балетом — он в порядке. Благодаря замечательной школе, прекрасным элементам его очень трудно уничтожить. А вот создать театр, в котором на равных будут все компоненты, — это очень сложная задача. Повторюсь, это мне и хотелось сделать. Но артисты оперы считали, что я больше занимаюсь балетом. Балетные артисты обижались на меня за то, что я большое внимание уделяю опере, оркестру.

Скажите, а какими качествами должен обладать руководитель театра?
Здесь, безусловно, обязательна диктатура. Но диктатура диктатуре рознь. Творческая диктатура должна быть обязательно. Когда вы ставите спектакль, люди должны быть подчинены вашим целям. Ты ставишь перед ними задачу, которую они должны выполнять. В закулисных же взаимоотношениях диктатура наносит страшный вред. Благодаря ей люди дольше сидят в кресле директора. Не было случая, чтобы добрый человек где-то долго просидел. Я знаю, как обо мне говорили: «Блаженный пришел и думает, что так надо». Может быть, это был мой самый главный недостаток: я был недостаточно тверд.

Как вы относитесь к слиянию шоу-бизнеса и балета, которое все чаще наблюдается в наши дни?
Это очень трудный вопрос. Мы все стремимся к тому, чтобы нам платили больше для создания спектаклей, которые мы хотим сделать красочными, яркими. Малым количеством денег здесь не обойдешься. Мы хотим, чтобы у нас были самые лучшие певцы, артисты, которые стоят теперь очень дорого. С другой стороны, нынешнее положение наносит огромный вред качеству спектаклей. Возможно, есть единичные случаи, когда понимание, что за деньги можно купить все, любого артиста, оправдывает себя. Но такой подход не делает театр великим и большим. Это кончается крахом. В Искусстве есть нечто жертвенное, и ты не сделаешь этого за счет денег.

Как найти грань?
Для этого надо создавать творческую атмосферу и ставить хорошие спектакли. Другого выхода нет. Все равно эта дилемма останется, ее никто никогда не разрешит. Но должно быть и воспитание со школы. Если бы мы знали, как соединить несоединимое, все было бы очень просто. В мое время мы жили совершенно другой жизнью. У нас не было соблазнов, которые сейчас стоят перед каждым из артистов. Накопительская среда, когда нужно, чтобы была квартира, дом, дача, машина, красивые девушки, успех… Если собрать все это вместе, то этот мешок просто невозможно взвалить на свои плечи. У нас все было проще: театр и дом. Мы приходили домой спать, а все остальное время было подчинено театру и работе в театре.

Что ушло из профессии?
Нас в меньшей степени стала поражать актерская производная, наличие настоящих актеров на сцене, от которых мы все приходили в восторг. Средний уровень повышается, и с точки зрения техники идет рост и будет идти дальше. А яркие, запоминающиеся образы сейчас редкость на всех сценах. Это самое главное достояние, которое было и сейчас начинает уходить. Но я убежден, что это не уйдет.

Вы подходите к какому-то пику, когда вас уже не устраивает огромное количество пируэтов, которые делает каждый второй, огромные прыжки, великолепные движения, примочки художников, постановщиков. Мы начинаем искать в образе человека, нам интересно, как он думает, чем живет.

Я думаю, как раз этим обусловлен интерес к спектаклю «Анюта» на протяжении многих лет. Там простая музыка, ясные герои, но они живут на сцене, переживают, страдают, и мы им сочувствуем. Сегодня во многих спектаклях не хватает именно этого, и отсюда интерес публики.

Но это не значит, что за основу всех спектаклей надо взять эту генеральную линию. Она была у нас, и мы от нее отказались. Я сам, когда был молод, боролся против этого и бастовал. Молодежь объединялась и говорила: «Сколько можно? Мы устали от штампов. Дайте нам танец в его чистом виде». Получили танец в чистом виде. К нам стали приезжать один балетмейстер за другим. Оказалось, что это интересно только на первый раз. В этом смысле это близко к спорту, потому что мы привыкаем даже к самым невероятным рекордам, ждем большего.

Получается, все время нужно удивлять?
Да, но это не театр переживаний, а театр представлений. И то, и другое замечательно. Конечно, идеально было бы собрать это воедино. Тогда бы мы сидели и думали: «Как же это прекрасно!». Мы с вами чувствуем, а не думаем, и, придя домой, будем разбирать: «Как здорово он это сделал!». Сегодня мы все реже это говорим и вспоминаем подобные моменты.

Когда это в последний раз было в вашей жизни?
Совершенно недавно я смотрел драму, в которой лучше всех была старая актриса. Было ощущение, что она живет, а не играет, что произносимые ею слова она сейчас выдумала, и сама является их автором. Я не чувствовал за ней режиссера, это самое прекрасное. Но иногда меня радует, когда виден режиссер. Замечательно, когда идешь за ним, ожидаешь чего-то, а в последний момент все оказывается не так, и все открывается совершенно по-другому. Когда я заранее все знаю, особенно когда я знаю текст и вижу его читку, мне это не интересно.

А в балете?
Силой своих чувств меня поражали танцовщики из кубинского театра. Совершенно феноменально: абсолютное владение своим телом, с бурей эмоций. Сейчас такое удовольствие я получил от японцев, которые у нас на конкурсе получили первую премию. Маленькая пара удивительно танцевала. Я подумал: «Это то, что раньше отличало русский балет». Танцуют всем, все дышит, играет, каждый поворот соединен органической связью между мужчиной и женщиной. Просто забываешь, что они танцуют — кажется, что они разговаривают с тобой языком танца.

Моя подруга, семейный психолог, часто любит повторять, что семья — это большой, хороший и интересный проект. В вашей жизни было очень много творческих проектов. Скажите, удался ли вам такой «проект», как семья? Смогли ли вы в нём раскрыться?
Я никогда не задумывался над этим. И не даю советов семейного долголетия, потому что для одного он полезен, а другому нанесет такой вред, что семья разрушится. Но мне кажется, что если семью составляют талантливые люди, ведущие в своей профессии, то это невыносимо тяжкий труд. Им очень сложно существовать вдвоем: каждый из них огромная величина.

Внимание! У вас отключен JavaScript, ваш браузер не поддерживает HTML5, или установлена старая версия проигрывателя Adobe Flash Player.

Поначалу вы влюблены и думаете только о своей возлюбленной, а она — о вас. Это замечательное время, но оно не может длиться десятилетия. На смену ему приходит уважение друг к другу и желание другого сделать лучше. Тогда это может длиться долго. Естественно, нужно и терпение. Человек, которого ты любишь, например, остро переживает неоправданно жестокие слова в свой адрес. С чужим человеком легче забыть и простить, а с близким сложнее.

Мы с Екатериной Сергеевной прожили вместе огромную жизнь, начиная с первого класса школы. Очевидно, это и сдерживало. Потому что влюбленности были, есть и будут у каждого. Когда мне говорят, что женщина смотрела на своего мужа как на божество на протяжении 50 лет, я в это не верю. Наверняка были люди, которые производили на нее впечатление, были конфликты. Жить вместе очень сложно и можно, как мне кажется, только до тех пор, пока не можешь жить без другого. Если можешь, не надо думать, надо расставаться и уходить.

Чего вам сегодня не хватает?
Минут. Я все жду, когда придет этот момент, и я, наконец, отдохну. У меня не будет никаких проектов, я просто буду отдыхать, наслаждаться и рисовать, потому что без этого я не могу сейчас проводить ни одного дня.

А что для вас будет хорошим подарком?
Когда после спектакля я вижу зрителей, уходящих с горящими глазами или со слезами на глазах. Тогда я понимаю, что моя жизнь прожита не зря. Значит, мы взволновали кого-то. Единственная задача актеров на сцене — взволновать зрителя, не оставить его равнодушным. А сам я частенько сидел в зале и оставался равнодушным, считая, что зря потерял время.

Дорогие друзья! Чье «Личное дело» вам было бы интересно составить в прямом эфире TUT.BY-ТВ? Кого и о чём вы хотели бы спросить? Возможно, вам интересно попасть на съемки программы? Подробности — в Skype delotut.

TUT.BY — нам доверяют личное…

{banner_819}{banner_825}
-25%
-25%
-30%
-15%
-20%
-70%
-10%
-10%