Алексей Вайткун,

Алексей Вайткун составил очередное "Личное дело". Гостем журналиста стал народный артист Беларуси, композитор Сергей Кортес.



Речь в интервью пойдет о жизни этого интересного человека и композитора, его чилийских корнях, светлой вере в СССР перед возвращением с семьей в Страну Советов, а также о служении кино и оперному искусству, которым мастер отдал десятилетия своей творческой жизни.

Внимание! У вас отключен JavaScript, или установлена старая версия проигрывателя Adobe Flash Player. Загрузите последнюю версию флэш-проигрывателя.

Скачать аудио (17.72 МБ)

Внимание! У вас отключен JavaScript, или установлена старая версия проигрывателя Adobe Flash Player. Загрузите последнюю версию флэш-проигрывателя.

Скачать видео

Перед тем как задать несколько вопросов по вашей биографии, хочу спросить о том, о чем стало известно буквально на днях - при генеральном директоре киностудии "Беларусьфильм" создан совет мэтров из 12 человек. В сообщении говорится, что среди задач совета - обсуждение наиболее интересных кинопроектов, которые планируется реализовать в перспективе, анализ дебютных картин молодых режиссеров. Вы - один из двенадцати мэтров. Как отнеслись к идее создания такого совета?

Изначально я даже не знал, что такой совет есть, а когда мне сказали, то сразу вспомнил ленту "12 разгневанных мужчин". Мне позвонил директор киностудии, предложил войти в совет, спросил моего согласия. Я пообещал подумать. Из разговора с ним я понял, что совет не станет собранием мэтров, которые будут принимать судьбоносные решения по фильмам. Решения совета будут носить рекомендательный характер.

Мне кажется, что это будет интересная работа. Я задумался, чем можно объяснить то, что в свое время в белорусском кино работали такие личности, как Туров, Рубинчик, Добролюбов, Пташук и многие другие. Это была такая мощь, огромная сила. А сейчас? Не может быть, чтобы в это время просто так возникли эти люди. Это была работа с талантами, которым давали возможность быть режиссерами.

При разговоре с директором мы говорили о том, что с самого начала надо искать кадры. Самое главное для совета – работа с молодыми людьми. Я не собираюсь проверять сценарии, следить, как работают кинематографисты. Кино – синтетический жанр, поэтому интересно, чтобы все его компоненты получили поддержку. Режиссеры часто не знают композиторов, тем более белорусских. А ведь есть большая группа талантливых композиторов, которые могли бы себя проявить в этом жанре и помочь молодым режиссерам. Эта часть работы меня и интересует. И, как я понимаю, мне и предлагается. Совет мэтров – это не совет старейшин.

Пока вы не объяснили, попахивало нафталином...

Мы должны передавать свой опыт, помогать людям. Повторюсь, вряд ли наше слово будет решающим, но предлагать определенные вещи мы будем.

Как бы вы для себя охарактеризовали состояние белорусского кинематографа? Мне интересно ваше мнение как зрителя, который ходит в кино, включает телевизор.

В том-то и дело, что я включаю телевизор, когда знаю, что это надо посмотреть. В последнее время я не слышал, что что-то надо посмотреть. Я знал, что если появлялся новый фильм Валерия Рубинчика, его надо было посмотреть. О нем сразу говорили. А сегодня, мне кажется, что существует засилье фильмов, которые снимают в других республиках, в Москве.

Когда совет соберется впервые?

Говорят, что в конце августа. Мы будем разговаривать и сами формировать устав, решать, чем будет заниматься каждый из нас.

Для тех, кто не очень хорошо знаком с вами, и для того, чтобы не спрашивать вас о том, о чем вы рассказывали тысячу раз…

Даже больше…

…Если в чем-то ошибусь – поправляйте. Итак, вы родились в Чили в 1935 году. В 1921 году ваш дедушка, Павел Шостаковский, приехал туда, спасаясь от большевиков, со своей женой и дочерью, вашей матерью Людмилой. В Чили она полюбила вашего отца, Альберто Кортеса. Когда вам было полтора года, мама переехала в Аргентину, дедушка сменил профессию и во время Второй мировой войны работал на антифашистском "Вражеском голосе". В дальнейшем это позволило семье просить советского гражданства и возвратиться в Советский Союз. В 1955 году вы получили гражданство, правда, с оговоркой, что жить вам можно в любом месте, кроме Ленинграда и Москвы. И вы приехали в Минск. Всё верно?

Да…

А какое у вас самое яркое впечатление об Аргентине? Про Чили не спрашиваю: вам было полтора года.

Воздух, запах. Каждая страна имеет свой запах. Я помню даже Чили, хоть мне было полтора года. Я помню выход на улицу, Анды, покрытые снегом. Помню, у меня было печенье в руке, подошел петух и отнял его у меня. Потом мы переехали на поезде в Аргентину.

Кстати, после приезда в СССР я уже раз пять был в Аргентине. Первый раз – после 30 лет, а потом – когда был директором Оперного театра. С группой солистов мы давали концерт в Буэнос-Айресе. К тому же у меня там очень большая семья. Когда мы нашли контакт с родственниками отца, оказалось, что и в Чили у нас бездна родственников. Каждый из наших племянников, двоюродных братьев имел по 11 детей.

Все они Кортесы?

Там есть и Кортесы, и представители других фамилий, но мы родственники. Все живут в разных районах, городах. Некоторые нашли меня через Facebook.

Для наших зрителей я скажу, что вы активный интернет-пользователь. Вы есть на Facebook, в других социальных сетях…

Да, но это отнимает очень много времени.

Ваши родственники приезжали в Беларусь?

Самые близкие, дети моей сестры, приезжали. Мы ежедневно общаемся по скайпу с моим племянником, хотя он мне как брат. С появлением интернета произошла техническая революция. Раньше мы посылали моей сестре письмо, и только через полгода получали ответ. А сейчас если мы два-три дня не знаем, как у них дела, начинаем волноваться. Интернет сократил расстояние и стало проще договариваться даже по творческим вопросам.

Например, сейчас есть проект, которым заинтересовался первый секретарь венесуэльского посольства Херардо Эстрада. Он тоже дирижер. Он услышал сюиту из моего балета "Последний Инка", который построен на американской тематике. 12 и 13 ноября в Каракасе ожидается премьера этого балета, который 20 лет тому назад ставился в Гаване.

Какие чилийские и славянские качества вы находите в себе?

Трудно сказать. Наверное, их должен отметить кто-то другой.

Может, вы эмоциональны?

Может быть, я не знаю. Для меня самое большое богатство в том, что во мне сошлись латиноамериканская, европейская и славянская культуры. Это самое большое богатство, которое может быть у человека.

Вы черпаете из всех культур?

Это происходит само собой. Например, я могу читать по-испански новых выдающихся писателей. Я читаю Марио Льоса, который в прошлом году получил Нобелевскую премию. И это очень радует.

Верну вас в прошлое. Скажите, долго ли в семье вызревало желание вернуться в Советский Союз? Как решалось, возвращаться или нет?

Мы жили в другом веке: все решал дедушка, нас никто не спрашивал.

Неужели дедушка не знал, что в СССР репрессии?

Дед подал документы на возвращение в 1948 году. Консул, который получил документы, оказался хорошим человеком. Он спрятал их в ящик и вытащил их только в 1953 году. В 1955 пришло разрешение вернуться за подписью Ворошилова.

А что до репрессий… Мы ни во что не верили, даже когда приезжали люди, бежавшие из СССР, и рассказывали об ужасах 37-го года. Мы дрались с ними, доказывали обратное. Мы верили, что в стране, где руководитель Сталин, не может быть такого. Для нас это был бог. Мне сейчас стыдно вспоминать. Когда умер Сталин, я дежурил в посольстве с группой просоветских людей. Нас ловила конная полиция, мы прятались, но все ходили с черными галстуками.

Тогда мне не совсем понятно, почему ваш дедушка бежал из страны в 1921 году?

Я объясню. Он был офицером Семеновского полка. В Ленинграде ему предложили вступить в ряды красных. Он отказался, сказал, что не будет воевать со своим народом, ни с красными, ни с белыми. После смерти Урицкого в городе начался "красный" террор. Его предупредили, что за ним придут. В тот же день он взял жену, ребенка и на санках перешел через Финский залив. Тогда не было таких границ.

Когда началась война, в Аргентине эмигранты разделились: одни молились, чтобы Гитлер победил, а другие считали, что Советская Россия должна быть свободной. Мой дед был в числе последних и работал журналистом в этом направлении на антифашистском "Вражеском голосе".

А как вы следили за новостями из Советского Союза?

Читали только хорошее. Повторюсь, плохому не верили. Мы верили, что СССР такой, каким его показали в фильме "Кубанские казаки". Кино это мы очень любили.

Но вы-то сегодня понимаете, что это была неправда?

Конечно!

Расскажите о вашем дедушке. В интервью вы часто о нем говорите.

Он мне не родной дедушка, потому что он женился на бабушке, когда у нее уже была дочь, моя мама. Он был сыном Петра Адамовича Шостаковского, который основал Московское филармоническое общество. Из него впоследствии вырос МХАТ. Он жил в этом окружении. Дед был активным человеком, много писал. Характер у него был непростой. С ним не всегда было легко жить, но при нем нас воспитывали.

Он был главой семьи, авторитетным?

Даже слишком авторитетным.



То есть, скорее, авторитарным? Давил ли он вас своим авторитетом?

Я был самый младший, много читал, прочитал всего Достоевского. Потом я стал заниматься музыкой. Поэтому меня, так сказать, лелеяли.

Ваше увлечение музыкой было связано с семейной традицией?

Я думаю, да. Бабушка была певицей в Оперном театре. Она воспитывала нас с сестрой. В Аргентине были каналы радио, которые с утра до вечера передавали классическую музыку. И был канал, где каждую субботу передавали оперу. Мы с моей сестрой Симой садились и слушали оперу.

Сколько вам тогда было?

7 лет.

Не секрет, что оперное искусство – очень специфическое, его не каждый понимает и не каждый любит. Что вам нравилось в опере?

Я всегда очень любил театр. Мне нравилась театральность оперы. Как и кино, это синтез искусств: там и драматургия, и театральность, и музыка, и живопись. Для меня это высшая стадия музыкального искусства. Мы с детства знали оперные партии на память.

Когда стало известно, что семья будет жить в Минске?

Нам просто сказали, что нас отправляют в Минск. Потому что оказалось, что брат работал в организации, которая соответствовала нашему Камвольному комбинату. Он сразу пошел работать, его послали в Москву на учебу. Мама и бабушка работали в инязе. Я, как будущий музыкант, начал играть со школы, потом пошел в консерваторию, аспирантуру. Для всех нашлось дело.

Каковы были ваши впечатления о стране в первые месяцы жизни в СССР?

Мы вернулись в преддверии 60-х годов и были шестидесятниками, а это было особое время. Я видел, как жили дети после войны, и мне даже было неловко, что у меня было хорошее детство по сравнению с моими сверстниками, с которыми я познакомился. Одна из них была девушка Оля, которая потом стала моей женой.

А как вы узнали правду о репрессиях?

Я помню, один мой школьный товарищ повел меня на стадион "Динамо". И там рассказал о Сталине, о жутких вещах. Даже тогда он боялся, что его услышат. Он сказал мне, что его мать на коленях стояла и просила его, чтобы он со мной не дружил. Настолько народ был напуган.

Как вы тогда отреагировали на это?

Конечно, было страшно. Но всегда была вера, что был ХХ съезд, все раскрылось, и теперь будет хорошо. К сожалению, мы ошиблись.

Вашими учителями в консерватории были Аладов и Богатырев. Какие самые главные жизненные уроки вы получили?

Николай Ильич был более замкнутым человеком. Когда приносили ему свои произведения, он говорил: "Можно так, а можно и не так". Я не понимал, почему он так говорит. А потом я стал педагогом и понял: надо найти тот вариант, который нельзя было бы варьировать, а можно было оставить только один.

Анатолий Васильевич принял меня в свой дом. Он был очень интересный человек. К сожалению, я потом мало с ним общался, потому что он умер. Понимаете, все мои знания были немного разбросаны. В Аргентине я учился у частного педагога, который закончил эмигрантскую консерваторию. Анатолий Васильевич был более современным, а тогда царил формализм, нельзя было писать слишком современно.

Богатырев ваши знания систематизировал?

Да, и он дал мне базу. В любом виде искусства необходим фундамент, база, на которой все строится. Мне кажется, это очень важно.

В чем особенность того фундамента, который в вас заложили педагоги?

Мне объяснили, что надо знать все, что было до меня. Надо знать, как веками создавалось то, к чему мы пришли. Композитор становится настоящим композитором, когда от него пошло новое течение.

В какой момент приходит решение самому писать оперу?

Я мечтал об этом еще в консерватории, но не решался, потому что не мог найти тему. Потом с очень близким другом Владимиром Халипом мы решили написать оперу о Джордано Бруно. Это не просто жизнь какого-то человека, это обобщение идеи. Для меня это всегда было очень важно: в произведении должны быть яркие характеры и общая идея. Владимир Халип написал либретто к этой опере, а я - музыку.

Тогда главным дирижером оперы был Ярослав Вощак. Он заинтересовался моей работой, дал указания. Третья картина у нас начиналась с арии Бруно. Я помню, он сказал, что это не ария Бруно, а статья из "Известий". И попросил переписать, что я и сделал. Потом выдающийся оперный режиссер Семен Штейн поставил эту оперу. Она получилась интересной, и у нее был большой успех на гастролях в Москве. Это было в 1977 году. Мы даже получили премию Всесоюзного конкурса.

У этого произведения, если я не ошибаюсь, сложная судьба?

Опера шла несколько лет. А потом ее сняли с репертуара, и она осталась только в издании и записях. Но начало было положено, тут же я написал "Матушку Кураж" по Бертольду Брехту. Я очень жалею, что она не шла в Беларуси. Она шла в Литве, Молдавии, Якутии, ее играли в концертном исполнении. А в Беларуси ее закрыли из-за одного крупного деятеля, который сказал, что тема запрещена, так как в моей опере есть отголоски афганской войны.

Каково автору, когда идеология вмешивается в творчество?

Это вызывает дикую злобу. Но что делать?

И что делать? Хочется спорить, доказывать?

Конечно, хочется. Яркий пример Шостакович – он всю жизнь доказывал. Он писал симфонии. А как к ней придраться? Тот, кто слушает, понимает, что он хотел сказать. А когда есть словесное выражение, идеологам есть за что ухватиться.

Вы сказали сейчас хорошую фразу, что Шостакович все время доказывал. На ваш взгляд, в искусстве необходимо все время что-то доказывать?

Надо доказывать свою позицию. Изложение этой позиции может вызывать или не вызывать сопротивление. Шостаковича то восхваляли, давали ему премию, то находили его творчество недопустимым. Мой педагог был у него студентом и вспоминал, что тот показывал полки с нотами и говорил: "Это для них, а это для меня". Это был великий композитор и великий человек.

В свое время вы были главным музыкальным редактором "Беларусьфильма"...

Композитор Евгений Глебов, который работал дирижером ТЮЗа, передал мне свою дирижерскую палочку. Я пошел туда, потом работал в консерватории, был главным дирижером в Русском театре, затем в Купаловском, моем любимом. Потом секретарь Союза композиторов Генрих Вагнер спросил, как я отношусь к тому, что меня рекомендуют в киностудию. Это было что-то новое, а мне свойственен чилийский авантюризм.

Когда я посчитал, сколько я был на должности музыкального редактора, то удивился - 18 лет. С одной стороны, была постоянная работа редактора, я принимал музыку других композиторов, должен был присутствовать на записи, помогать режиссеру. С другой стороны, сам писал музыку к кинофильмам. Мы с Пташуком получили Госпремию за фильм "Возьму твою боль".

Что лично вам дали эти 18 лет?

Знакомство с кино, его производством. Я понял, что хорошо, что плохо. Я познакомился с замечательными людьми, актерами, режиссерами, композиторами. Это все багаж. А потом начался период Оперного театра.

Я напомню, с 1991 года вы были директором и худруком Оперного театра, а с 1996 до 2002 года руководили театром. Получается целое десятилетие.

Так и было.

Что вы считаете своими главными достижениями этого периода?

Благодаря группе, которая работала со мной, мы достигли большой посещаемости оперы. Когда я пришел, то зал был заполнен только на 25%. А мы с годами довели эту цифру до 90%. Второе - многие страны познакомились с Оперным театром во время гастролей.

У вас была активная гастрольная деятельность?

Мы даже были целый месяц в Бразилии, в центре Амазонки.

Вам помогли ваши контакты с Латинской Америкой?

Помогало знание языков. В СССР на гастроли можно было ехать только с согласия Москвы, но были уже другие времена. Мне напрямую позвонил немецкий скрипач, мы с ним говорили по-английски. Он сказал, что есть возможность на месяц поехать в Бразилию. Я спросил, есть ли билеты обратно, и согласился. Мы пять лет проводили фестиваль в Швейцарии.

Сегодня вы наверняка посещаете оперный театр, были на премьере "Тоски", "Аиды". Как зрителю, вам нравится?

Да, мне нравится то, что есть.

А чего не хватает сегодня белорусской опере?

Всего хватает.

Буквально два года назад в Московском театре имени Покровского состоялись премьеры ваши одноактных опер. Вы пишете до сих пор?

Конечно.

Как у вас проходит день?

По-разному. Сейчас я немного расслабился, у меня отпуск. Первая часть дня у меня уходит на интернет, я узнаю, что происходит в мире, отвечаю на электронную корреспонденцию. Потом я занимаюсь музыкой.

Так бывает каждый день?

Я стараюсь, чтобы так было каждый день. Но я не верю во фразу "ни дня без строчки". Чтобы писать, надо накопить мысли, идеи...

Есть ли у творчества срок годности?

У настоящего нет, судя по Баху. Я читал воспоминания Римского-Корсакова. Он написал, что было бы хорошо, если бы его помнили через 20 лет. Он даже не говорил о веках и поколениях. И это была не игра слов.
-30%
-10%
-10%
-10%
-15%
-10%
-30%
-10%
-28%
-20%
-17%
-20%
0071696