Коронавирус
Выборы-2020
Задержание «бойцов ЧВК» в Беларуси


Алексей Вайткун,

Алексей Вайткун составил очередное "Личное дело". Гостем журналиста стал известный фотограф Александр Бородулин. Интересный разговор с мастером о фотографии, известном отце Льве, чье олимпийское фото в "Огоньке" еще Суслов назвал "летающей задницей", о работах Бородулина-младшего для "Playboy" и других известных изданий, а также о фотовыставке, которая будет работать в галерее "Университет культуры" до 21 апреля.



Внимание! У вас отключен JavaScript, или установлена старая версия проигрывателя Adobe Flash Player. Загрузите последнюю версию флэш-проигрывателя.

Скачать аудио (23,84 МБ)

Внимание! У вас отключен JavaScript, или установлена старая версия проигрывателя Adobe Flash Player. Загрузите последнюю версию флэш-проигрывателя.

Скачать видео

Мы рады вас видеть и рады, что вы наконец-то до нас доехали.

И я очень рад вас видеть. У вас прекрасный офис.

Я понял, что вам у нас понравилось.

Дело в том, что в период своей советской молодости я учился на факультете журналистики в МГУ. Я работал и практиковался в советских изданиях. У нас таких условий не было.

Хорошо, что мы начинаем интервью с позитива.

Вообще, я пессимист.

Может еще и меланхолик?

Не меланхолик, наоборот.

Расскажите, что привело вас в Минск?

Я приехал сюда по многим причинам. Но есть основная, которая и послужила импульсом приезда – выставка моих фотографий в галерее "Университет культуры". Я бы назвал ее "Избранные работы", но у нее название "Ретроспективная выставка". В общем-то она, скорее всего, и будет ретроспективной, потому что охватывает многие периоды. Но я бы не сказал, что это все, что я сделал.

Сколько фотографий вы представляете?

Честно говоря, я пока не могу сказать. Но больше 250.







Как отбирали фото?

Вообще не отбирал. Все фотографии были отобраны Московским домом фотографии, в частности моим куратором Ольгой Свибловой. Они лежали в Московском доме фото, и мы их с огромным трудом выцарапывали оттуда.

Не хотели отдавать?

Они тоже хотят их выставлять. Как-то получилось, что фото у меня в одном экземпляре. Я не успел сделать копии, так как всегда занимаюсь не прошлым, а будущим.

Получается, что вам все равно: вы отсняли, а что там будет со снимками, не важно?

Я бы не сказал, что мне все равно. Просто я не занимаюсь промоушеном, потому что это отбирает огромное количество времени, энергии и сил. Я предпочитаю довериться специалистам.

Я очень деятельный, энергичный человек. Я постоянно занят новыми сегодняшними и будущими проектами. Понимаете, я понял, что сделал гениальный кадр, он у меня есть в голове, и я спокоен. Но я не могу потом этот кадр раскручивать.

В этом смысле мне кажется, что в Минске хорошо бы для этого нанять помощников. Они бы могли заниматься международной деятельностью. Здесь очень много людей с хорошим знанием английского языка. Их недорого брать на работу, а мне как раз нужны такие люди. Я создаю некую инфраструктуру своей деятельности в искусстве, а параллельно занимаюсь новыми проектами.

Какие проекты вам сегодня интересны?

Как у фотографа у меня огромный диапазон. Я необычный фотограф. Я пришел в фотографию из спортивной фотографии, потому что мой отец – Лев Бородулин - спортивный фотограф. Потом я занимался политической фотографией. Когда я был мальчиком, я был революционером. Поэтому занимался уличной фотографией, снимал то, о чем в СССР не говорили. Приехав в Америку, я продолжал снимать спорт и улицу. Стрит-фотографии – самые сложные и самые престижные. Я считаю, те, кто этим серьезно занимаются, последние из могикан. Хотя помимо меня есть ребята, которые хорошо это делают, но их немного.

Вы считаете, что ваши лучшие проекты связаны именно со стрит-фотографией.

Это именно то, что я хотел сказать. А параллельно я начал снимать моду, девушек и все остальное. Иногда я снимаю даже виды, которые меня привлекают. В основном у меня два направления: кондовая журналистика и мода. Очень редко бывает, чтобы человек работал в обоих направлениях.

Почему вы выбрали два? Одно - для души, а второе – ради денег?

У меня все для души. Деньги – потом. Фотографии моего папы стоят сейчас огромных денег. А всю жизнь мы жили в семье фотографа: неплохо, но денег никогда не было. Все деньги вкладывались в фотографию. Всегда.

Любовь к фотографии вам прививали в семье?

Можно сказать, что вместо крещения меня опустили в проявитель. У меня даже есть шрам на руке, который я получил в полтора или два года - играл с резаком для фотографии. Фотографией я занимаюсь с детства, а профессионально – с 14 лет. Именно с этого возраста за мои фото мне уже платили.

Чем вас зацепила фотография?

Как у любого мальчика: была фигура отца. Я любил и продолжаю любить своего отца. Я видел, что мой отец – знаменитый фотограф. Он становился известным на моих глазах. Моя семья переживала его успехи. Я тоже хотел быть фотографом, и я им стал. Все достаточно просто. Я с детства люблю фотографию. Потом я начал любить кадры.

Чем одно отличается от другого?

Фотография – это нечто общее. Сделать потрясающий кадр – это труд, процесс. Результат этого процесса – наивысшее наслаждение. Ты понимаешь, что ты поймал эту штучку, как бабочку у Набокова. И это гениальный кадр, который будет жить и переживет тебя.

Теоретически это большая проблема: личностное восприятие себя и восприятие исторической фотографии. Наверное, все фотографы думают так же: я поймал. Но я занимаюсь этим с 14 лет и вырос в среде классиков, из советских классиков попал в среду американских и французских, общался с ними на равных. Я знаю фотографию досконально. Может быть, есть люди, которые знают лучше, но я знаю ее очень хорошо. Я уже могу абстрагироваться от своего личностного восприятия.

Расскажите о своем процессе съемки…

Прежде чем нажать на кнопку, как какой-то невероятный фотографический компьютер, в своей голове я прокручиваю всю историю мировой фотографии и понимаю, что будет, если я сниму эту фотографию. Я понимаю, на каком уровне значимости будет этот снимок в мировой сетке. Художник может долго сидеть, смотреть на картину, анализировать. А в фотографии – мгновенный анализ.

Какие факторы должны сойтись, чтобы поймать ту самую бабочку, о которой вы сказали?

Самое главное – быть в нужном месте в нужное время. Важны удача, реакция и знание сетки мировой исторической фотографии. Это позволяет понять, нужно это снимать или не нужно. Казалось бы, все уже снято миллионы раз. Фотография – сложная вещь, в ней наибольшее количество графоманов. Она плохо изучается людьми, ее плохо понимают.

Сейчас я беру помощников. Я всегда люблю учить людей тому, что я люблю, тем более если им это нравится. Они помогают мне в фотографических процессах или проектах в Беларуси. Я столкнулся с полным незнанием предмета, которым люди занимаются. По-английски это ignorance.

Есть анекдот про чукчу, который выступает на съезде советских писателей. Его делегировали от республики, и он читает свое произведение. Там сидят маститые московские мэтры. Они его спрашивают, читал ли он Достоевского, Толстого, Чехова. Он отвечает, что нет. Его спрашивают, как же так. А он отвечает: "Чукча не читатель, чукча – писатель". Это звучит смешно, но в фотографии это обычное дело. Люди снимают и не знают, кто и как раньше снимал. Я не могу этого понять. Фотография – это не умение наводить на резкость. Сейчас даже и в этом нет необходимости. Просто нажал на кнопку, и все.

Это вас не расстраивает?

Очень сильно расстраивает.

Перед вашим приходом мы с коллегами как раз и говорили о том, что раньше в фотографию вкладывалось большое количество труда – все эти реактивы, печать, сушка… А сейчас просто нажал на кнопку, отнес в мастерскую и получил фото на руки.

Поэтому я и называю себя последним из могикан. Я все-таки еще снимаю на черно-белую пленку, сам проявляю и печатаю. Потому что пока еще это нельзя заменить цифровой фотографией. Цифровая фотография дала огромный скачок фотографии вообще. Я не в обиде на нее. Миллионы людей увлекаются фото – это же хорошо. Для популяризации – это гениальная вещь. Теперь каждый – фотограф. Но утратилась мистика, таинство, которые были в темной комнате. Безусловно, это сказалось на оплате труда, многие фотографы оказались без работы. Потому что то, что раньше могли делать только они, теперь может делать каждая домохозяйка.

Когда вы сказали отцу, что хотите профессионально заниматься фотографией, он вас поддержал?

Мой отец еще более, чем я, фанат фотографии. В этом смысле он уникальный. Для него вообще ничего не существует, кроме этого. Для меня что-то существует. Я пошел в моду. Он 24 часа в сутки занимается исключительно фотографией. Поэтому, конечно, ему это было приятно. Но первоначально в семье считалось, что я буду скорее пишущим, чем снимающим репортером. В принципе, я пишущий журналист, но сам процесс мне не очень приятен. Фотография мне нравится, она для меня как развлечение. Писать для меня – тяжелый, колоссальный, даже депрессивный труд. Результат доставляет какое-то удовольствие, а вот сам процесс – нет.

То есть вы за быстрый результат?

Я за процесс, который доставляет удовольствие. В фотографии нет быстрого результата. Я сейчас вам скажу вещь, которую практически никто не понимает, кроме узких профессионалов. В одной топовой, журналистской фотографии собрана квинтэссенция чувств, событий. И ее помнят все, она входит в историю фотографии. Это то, к чему должен стремиться любой фотограф. В моде все это размыто, а в журналистской фотографии - квинтэссенция.

Если вы возьмете лучших из лучших и серьезно проанализируете, то возникнет довольно странная ситуация. Например, самый лучший фотограф в мире за всю свою жизнь снял всего 50 фотографий. Теперь представьте, сколько лет он жил, сколько лет он снимал, сколько снимков он сделал, а в итоге оказалось всего 50 лучших. Если разбавить, то, может, потянет на книгу в 96 страниц. А дальше идет, как говорят в народе, шняга. У него есть Хрущев в шляпе, но много кто снял Хрущева в шляпе. Это не делает его лучшим фотографом. Вечных фотографий немного. Представьте себе, насколько легко их сделать. Это один кадр в год.

У вас уже набралось 50 снимков?

Конечно.

А какой была фотография вашего отца?

Во-первых, мой отец формалист, как его называют. Но я думаю, что это не так. Ему нравятся ракурсы. Он очень известен благодаря именно им. Он самый кондовый спортивный фотограф, который только может быть. Он видит момент и может его поймать. Это очень сложно, и это самое важное. Но еще он видит этот момент не так, как все. Он может увидеть этот момент своими глазами. В спортивной фотографии есть чистый момент. Например, летит футболист к мячу, еще три поднимаются вверх. Дикая динамика. Вот этот момент.

Во-вторых, он также может увидеть во всем этом юмор и взглянуть как-то по-другому. Это отличает его от самых лучших спортивных фотографов, потому что этого в таком же количестве не мог сделать практически никто. Кто-то сделал пять таких фотографий, кто-то – две, кто-то - семь. А он сделал 50.

Какой урок фотографа Льва Бородулина вы запомнили на всю жизнь?

Не снимай, а думай. В какой-то степени это неправильный урок, а в какой-то степени правильный. Иногда я передумывал, а надо было снимать. Позиция времени очень часто расставляет другие приоритеты. То, что с позиции времени в этот момент кажется не важным, через 25 лет интересует всех. И оказывается, что надо было нажать на ту самую кнопку в тот самый момент. Я считаю, что папа снял слишком мало.

Вы говорите о несостоявшихся кадрах?

Именно о них. Причем эти несостоявшиеся кадры откладываются в фотографической памяти, но на фотобумаге их нет.

Почему?

И много думал, и не успел, и удача подвела, и камера подвела – есть много причин несостоявшихся кадров. Но есть еще одна причина. Скажем, мой отец просто выбрасывал все, что он снимал для журнала "Огонек". Потому что для него это просто было не важно. Я все храню. А он хранил только вечные кадры, и у него есть сто кадров. А всех остальных нет. Сейчас было бы интересно посмотреть все остальное. Может быть, набралось бы еще два десятка вечных фотографий. Но в тот момент они ему не нравились. Мой отец очень лаконичен.

Чем отличаются ваши фотографии от фотографий отца?

Я концептуальный фотограф, а он чистый фотограф. У него фотографический подход, а у меня философский. Он снимает спорт. Есть философия спорта, но она не концептуальна.

А философия моды?

Философии моды точно так же нет. Есть философия момента. Но мой отец не фотограф момента, он фотограф момента в спорте. А я фотограф момента в жизни. Каждый раз, когда я что-то снимаю, у меня есть некая концепция, через которую я пропускаю свои снимки.







Обидно, когда кадр уходит?

Раньше было более обидно, чем сейчас.

Почему?

Не знаю, может быть, притупилось восприятие. Вообще обидно, но уже сделан некий запас. Я думаю, что я испортился. Теперь я скорее играю в фотографию. В принципе, это тоже интересно.

Чем отличается игра в фотографию от настоящей фотографии?

Тем, что надо вешать камеры на грудь и бежать сейчас в Японию, Ливию…. Ты должен быть в гуще событий. Ты должен рисковать жизнью, свободой, чем угодно, чтобы быть таким человеком. Конечно, я уже не такой.

В силу чего? Возраста, опыта?

Испорченности, наверное. Я стал частью высшего света. Мне приятно ходить в дорогой ресторан, сидеть дома. Грубо говоря, у меня уже нет этого запала. Сейчас мне интересна мода, движение в сторону гламура.



Чем?

Я никогда это не анализировал. Сейчас у меня проект, связанный с эротикой. Многие проекты у меня не сделаны. Для многих проектов, которые я хотел сделать, не сложились обстоятельства. На какой-то проект надо много денег. Следующий мой проект требует огромного количества денег. Я хочу снять религиозные вещи. Представляете диапазон: от эротики до религии.

Не представляю. Я пытаюсь и не могу понять, как вы выбираете. Почему такой диапазон? Вам все интересно, вы хотите быть всюду?

Мне всегда была интересна эротика, потому что я всю жизнь в ней роюсь. Но я всегда боялся порнографии. Меня от нее воротит.

А где грань?

Сейчас объясню. Когда я сейчас снимаю эротику, я как раз иду по этой грани. Я не захожу за грань порнографии, но мне интересна эротика, которая навевает какие-то мотивы, вошедшие в нашу жизнь. Когда я начинал работать в США, журнал "Penthouse" предложил мне ехать в Майями. Представьте себе, я молодой парень, живу в Нью-Йорке. Денег я зарабатываю немного. На жизнь хватает, но с трудом.

Сколько вам тогда было лет?

Мне было 25-26 лет. В принципе, журнал "Penthouse" в то время вплотную подобрался к журналу "Playboy". Была тенденция, что он его обойдет. Он набирал силу, Боб Гуччионе был очень крутым человеком. Один из фотографов "Penthouse" предложил мне снимать для журнала в Майями. Он сказал: "Мы тебе снимем дом на пять месяцев. И ты будешь снимать пять девушек в день для "Penthouse". А "Penthouse" - это раздвинутые ноги. Я отказался. Для меня было неприемлемо снимать раздвинутые ноги.

А сейчас?

Я и сейчас бы не стал такое снимать. Что-то мне не нравится в этом процессе. Может быть, как искусство это было бы интересно.

Скорее это был бы бизнес.

Во всяком случае, ты должен снять красиво. "Penthouse" - это крутой журнал. Я отказался, хотя платили хорошо, девушки красивые, Майями – приятный город, отдельный дом с бассейном на пять месяцев. Все это может показаться заманчивым предложением. Но я не жалею.

Это был ваш творческий принцип...

Я думаю, даже не принцип. Скорее всего, это внутреннее ощущение: не входить в грязь. Может быть, это даже грязь не с точки зрения морали, а с точки зрения соотношения фотографии, искусства и моего пути это было бы неприемлемо.

Тогда вам было 25 лет. Если бы вам сейчас предложили такой же проект?

Я бы точно так же отказался. Но сейчас меня интересует, почему я отказался, и я с этим играю. На подсознательном уровне я начал понимать, почему я отказался, и я хочу сделать из этого тему в эротике. Один из моих любимых фотографов - Хельмут Ньютон, колосс бизнеса фотографии. Он умер пять лет назад. Он до сих пор является непревзойденным мэтром эротической фотографии. Его фотографии на самом высочайшем уровне. Там нет даже намека на пошлость. Но он всегда говорил, что все его фотографии навеяны порнографическими снимками.

Вдохновение оттуда?

Это сложный процесс: как это все движется и происходит в сознании.

Выше вы привели пример с дорогостоящим фотопроектом, от которого вы отказались, так как это не соответствовало вашим творческим и человеческим принципам. Скажите, от каких еще проектов вам в жизни приходилось отказываться и почему?

От всей бытовухи. Я никогда не занимался бытовухой, сколько бы она ни приносила денег.

Что такое "бытовуха" в вашем понимании?

Снимать детские сады. Или когда снимаешь много-много фотографий, получаешь за это много денег, и это выбрасывается. Единственная бытовуха, которой я занимался, это съемки фэшн-каталогов. И то я делал это на более-менее серьезном уровне. Я никогда от них не отказывался, потому что в Америке за них очень много платят. А деньги мне всегда были нужны. Все-таки я очень много должен был работать для денег.

Поменялось ли у вас на протяжении жизни отношение к деньгам?

Значительно поменялось.

В какую сторону?

В худшую. Дело в том, что раньше у меня были другие желания и мечты. Я вам сказал, что ненавижу путешествовать. Раньше я обожал путешествовать. Раньше я всегда думал, как же мне получить минимальное количество денег, чтобы не думать о том, где их заработать. Тогда бы я смог только ездить по миру, снимать. Сейчас мне это совершенно не нужно. А денег нужно значительно больше.

Деньги портят?

Я считаю, что деньги не портят человека. Возможно, человека портят очень большие деньги или необходимость постоянной охраны этих денег, борьбы за них. А так, наоборот, они делают его лучше. Я считаю, богатые люди лучше очень бедных. Потому что очень бедные поддаются большим искушениям.

Другой уровень мышления?

Другой уровень жизни. Мышление у всех одинаковое. Если какой-то человек готов предать другого за 10 долларов, то другой не сделает этого никогда в жизни. Он это сделает за 10 миллионов. Ситуации, когда на кону стоят 10 долларов, бывают значительно чаще. Поэтому бедные люди чаще подвергаются искушению быть плохими. Ситуаций, когда на кону 10 миллионов, не так много, поэтому богатые люди в массе своей лучше. С ними более безопасно.

В каком году было ваше русское задание для американского "Playboy"?

Это было в 88-89 году. Кстати, замечательная история, как я его получил. Я не активный патриот. Но у меня была сильная ностальгия. Я воспитывался на русских культурных ценностях. Я понял одну вещь: чем более человек образован, тем ему сложнее дается эмиграция. Простые ребята, которые приехали из провинциальных городов СССР, очень быстро вписались в американскую среду.

Для них важнее были материальные условия.

Точно. Я и мой круг очень тяжело вживались в эту среду. Хотя, в принципе, у меня не было больших проблем. Я сразу попал на самый верх жизни. Мои диссидентские фотографии хотел опубликовать журнал "Life". Я отказался, потому что боялся, что меня никогда больше не пустят в Советский Союз. Все-таки я надеялся, что я когда-нибудь вернусь. Мысль, что ты никогда не сможешь вернуться назад, страшная. Я оставил там всех своих близких, родных людей, все свои корни - абсолютно все.

А что поддерживает в такие моменты?

Лично меня поддерживала любовь к фотографии. У меня была цель – добиться величайшего успеха, творчески реализоваться. Это поддерживало меня всю жизнь. Искусство всегда меня спасает. Я могу абстрагироваться от всего, кроме невозможности заниматься тем, что я люблю больше всего в жизни. Поэтому когда в 87 году, впервые после долгого перерыва в 15 лет, я смог поехать в СССР, я тут же это сделал.

Куда вас направили?

Меня не направляли, я сам приехал как турист. Я встретил всех своих друзей, мне очень понравилось. Я понял, что не могу без этого жить. К тому же я познакомился с одной красивой девушкой, у меня был скоротечный роман. Я обычной мыльницей снял ее обнаженной на кровати. Я был там всего десять дней и потом уехал.

У меня была студия в Нью-Йорке, ко мне прибежал мой агент и сказал, что ищут фотографа для "Playboy". Он спросил меня, снял ли я каких-нибудь девушек, когда был в России первый раз после отъезда. Я ответил, что снял одну. Он попросил ее напечатать. В этот момент я сдал в печать эту цветную пленку с мыльницы, и мне напечатали фотографию буквально 10 на 15. Он взял мое портфолио. А у меня было хорошее портфолио, я работал для самых крутых французских, американских журналов. Он взял портфолио, эту фотографию и сказал, что отправит их в нью-йоркский офис. Основной офис у них был в Чикаго.

Потом он мне позвонил и сказал, что они заинтересовались и что мне надо ехать в Чикаго. Я согласился. За мной присылают лимузин, я в него сажусь, еду в аэропорт, у меня билет первого класса. Прилетаю в Чикаго – снова лимузин, меня везут в офис "Playboy", это огромное здание. Меня приводят, предлагают кофе, чай, сажают в conference room, зал для конференций. Я сижу за длинным столом, через три минуты приходят шесть человек в костюмах и галстуках. А я сижу в джинсах, но я фотограф, мне можно. Они сидят напротив меня, и один из них держит эту фотографию и спрашивает, я ли это снял. Я отвечаю: "Да". Он спрашивает: "А там еще такие есть?". Я говорю: "Есть".

А что их впечатлило? Красивая девушка?

Знаете, "Playboy" совершенно гениально устроены. Они гениальные люди, для них девушка превыше всего. Вся эта огромная корпорация с сотнями сотрудников – все это сводится именно к одной девушке, к этой маленькой фотографии 10 на 15. Она важнее всего. Больше перед ними ничего нет. По крайней мере, так было тогда. Сейчас я для них не работаю. Я фотограф эротики, но я не штатный фотограф "Playboy". Кстати, сейчас я делаю проект "Девушки Беларуси".

Тоже эротический?

Нет, не эротический. Я его делаю, потому что я здесь оказался. Я увидел, что здесь наибольшая в мире концентрация красивых девушек. Я такого даже не ожидал от Беларуси, но так получилось. Когда я это увидел, мне, как фотографу, который зациклен на этой теме, захотелось это показать. Я знаю, что здесь непростые законы, связанные с эротикой. И я решил от нее уйти. Я не хочу вступать в конфронтацию. Мне намного легче снимать не эротику. Эротику снимать значительно сложнее, тяжелее находить моделей. Я просто хочу сделать фотоальбом. У меня уже появились соратники, сподвижники, спонсоры, поэтому я думаю, что я сделаю этот проект.

Скажите, а как вы в СССР тогда искали девушек для "Playboy"?

Через друзей, знакомых, интернет, через помощников, которые подходят к девушкам на улице. Я сам подхожу, если я вижу потрясающе красивую девушку.

Тогда тоже подходили?

Да. Я пока еще не пошел в модельное агентство, потому что, честно говоря, я их очень не люблю. У меня от них с детства оскомина, хотя я с ними работаю всю жизнь. У меня есть два десятка друзей, которые владеют модельными агентствами мирового уровня. Но, во-первых, у них коммерческий подход. Во-вторых, они всегда хотят контролировать, как должен снять фотограф, что он должен сделать.

Вы говорите о рамках и условиях, которые вам неприемлемы.

Они начинают довлеть. Может быть, они приемлемы, но я не хотел бы, чтобы кто-то мне их ставил. Я даже боюсь обращаться в модельные агентства, потому что боюсь, что они начнут ставить мне много преград. И потом, у меня не модельный проект. Хотя модели подходят для этого проекта, но я ищу не моделей. Модели – это очень узкий сегмент красивых девушек.

Мало того, что я фотограф журналистики и моды, я сделал то, что делают редко: я работал для "Playboy" и для "Vogue". Это два столпа гламурной индустрии, пропагандирующие абсолютно разные типажи. В одном – девушка в теле, с грудью, рост не важен. В другом – девушка, скорее всего, без груди, точно без задницы, худая, высокая. Это абсолютно разные типажи. А для книги, которую я хочу снять, подходят и те, и другие. Мне не надо, чтобы там были только модели. Я снимаю их достаточно секси. Знаете, как красивые девушки на пляже. По-английски это называется cheese cake. Красивая девушка что-то держит в руке. В принципе, они будут одеты в купальники, белье.

Когда готовишься к программе, набираешь вашу фамилию, появляется целая вереница статей о большом количестве ваших романов с моделями. Но речь не об этом. Скажите, романы помогают фотографии или мешают?

По-разному. У меня был роман с девушкой Джиа. Она была и до сих пор является самой знаменитой моделью мира. У нее трагическая судьба, она погибла от наркотиков. Про нее сняли фильм, он называется "Джиа. История супермодели". Ее играет Анджелина Джоли, кстати, очень хорошо сыграла. Это одна из ее лучших ролей.



Это был самый прекрасный роман, который только может быть. Я был сильно влюблен, и этот роман меня практически уничтожил. Когда он закончился, я был в совершенно ужасном состоянии. Я собирал себя по кусочкам. На это ушел год.

У меня был другой роман, с другой знаменитой моделью Беф Тодд. Я считаю, этот роман был сложный, но очень позитивный. Она научила меня видеть моду, научила правильно фотографировать. Она очень помогла мне в моей карьере. Не говоря уже о том, что она была настолько знаменита, что некоторые журналы брали меня на работу, просто потому что я мог взять ее в качестве модели. Потому что иначе она бы для них не работала. А мне это было нужно. Как фотограф я был намного ниже уровнем, чем она как модель.

Вам нравятся только модели?

Мне нравятся красивые женщины. Я с детства всегда был с девочками. Мне нравилось быть с ними. Так получилось, что в модельном бизнесе ты всегда с девочками. Я случайно попал в модельный бизнес. Жена Лимонова Лена попросила меня сделать ей в Нью-Йорке портфолио. Я сделал, а на следующий день модельное агентство "Zole" прислало мне 20 новых моделей. Они спросили, я ли снял Лену, и попросили снять еще каких-нибудь. И понеслась. С того момента я начал снимать моделей.

Продолжаются ли у вас сегодня открытия в фотографии?

Все-таки фотография, помимо творческого, это технический процесс. У меня огромная коллекция классической советской фотографии. Мы не поговорили на эту тему. У меня будет выставка, посвященная Второй мировой войне. Я очень хочу показать эту выставку, потому что Вторая мировая война – больная для меня тема. Мой отец прошел от Москвы до Берлина. Дядя погиб на войне. Я послевоенный ребенок.

Это важная тема и для Беларуси.

Для вас – конечно: вы были уничтожены, разорены, разрушены. Я буду показывать эти классические советские фотографии, которые всю жизнь собирал мой отец и я. Что до открытий, то я каждый день делаю открытия, находя новую историческую фотографию. Я коллекционер фотографий и все время их ищу. В современной фотографии я все время двигаюсь вперед, все выше и выше.

Справка TUT.BY:

Александр Бородулин, сын классика советской фотографии Льва Бородулина, начал снимать в 14 лет. На улицах Москвы он отыскивал сюжеты и ситуации, противоречащие официальной советской идеологии, и стал, по собственному признанию "фотодиссидентом того времени".

Приехав в 1974 г. в США, Бородулин продолжает снимать, перенимая опыт американской фотографии и входя в круг фотографического истеблишмента Нью-Йорка 70-х. Ему повезло и не повезло одновременно. Повезло, потому что друг и коллега его отца, знаменитый спортивный фотограф Джерри Кук, глава фотоотдела журнала "Sports Illustrated", дал Бородулину возможность проявить себя в качестве помощника фотографа и после первой же съемки предложил ему должность полноправного фотографа издательского дома "Time Life". Не повезло, потому что вскоре журнал "Life", так же, как и его конкурент "Look", был закрыт, и в Америке наступил глубокий фотографический кризис. Работы не было, и все знаменитые фотографы стали абсолютно свободны. "Скоро я перезнакомился с ними со всеми, и многие из них пытались в меру своих возможностей помочь мне. (…) Кто объективом или фотоаппаратурой, кто пленкой, кто связями или даже работой, но большинство щедрыми советами и опытом, который они с радостью передавали мне и который мне был так необходим в то время. Я был для них как сын фотополка, а они были для меня кумирами и живыми гениями, у которых мне повезло научиться фотографии". Это Джон Леонард, Альфред Айзенштадт, Артур Рофстейн, Ховард Сочурек, Эрнст Хаас, Корнелл Капа, Нил Лайфер, Филипп Хальцман, Гьен Мили.

Несмотря на сильное влияние американской гуманистической фотографии, в чем-то напоминавшей Бородулину бездумный коммунистический оптимизм, он уже в это время начинает поиски собственного пути и стиля, результаты которого объединены в работе "Последний пляж – метафизические опыты в фотографии". Это было "фотографическое упражнение в смерти и поиске потустороннего в привычной обыденной реальности" (из интервью журналу "Zoom"). Тогда Бородулин снимал все: войну, спорт, улицу, моду, ночную жизнь, а его нью-йоркская студия стала местом встречи культовых фигур того времени – днем здесь был русский литературный салон, куда заходили Эдуард Лимонов, Иосиф Бродский, Юрий Мамлеев, Вагрич Бахчанян…

В 1978 г. фотографии Бородулина появляются на восьми полосах американского "Vogue". Тогда же Бородулин знакомится с легендарной фотомоделью Джией Каранджи, роман с которой "был одним из самых трагичных, но и самым прекрасным периодом" в жизни фотографа. В 1980 г. Бородулин переезжает в Париж, где заключает контракт с журналом "France Soir", для которого снимает моду и кинозвезд. В Париже он живет со знаменитой моделью, американкой Беф Тодд. "Беф была моей музой, моделью, организатором, гримером, парикмахером и стилистом моих съемок. Она научила меня видеть и понимать моду". Фотографии Бородулина появляются на страницах "Marie Claire", "Officielle", "Sports Illustrated", "Time"… Тогда же Бородулин с американским фотографом и журналистом Майклом Маккензи готовят собственное издание – "Manhattan Journal", в первом (и оказавшемся последним) выпуске которого печатают интервью с Труменом Капоте, главу из романа Уильяма Берроуза, фотографии Арнольда Шварценеггера, Энди Уорхола, Брук Шилдз и др.

В 1988 г. Александр Бородулин возвращается в Москву с заданием от американского "Playboy" найти и сфотографировать русских девушек для сюжета "Женщины России". Этот фоторепортаж становится самым успешным и самым дорогостоящим проектом за всю историю журнала. Съемки длились девяносто дней, и многие модели получили от вспышки камеры Бородулина путевку в жизнь.

TUT.BY – нам доверяют личное… 
-20%
-25%
-33%
-25%
-50%
-50%
-10%
-25%
-35%
-15%