Алексей Вайткун,

"Мечтаю снять летающую тарелку", - говорит фотохудожник Юрий Иванов. Фотографировать Иванов начал в 10 классе и с того самого момента не выпускает фотоаппарат из рук. Мастер снимал как известных политиков, спортсменов, общественных и культурных деятелей, таких как Петр Машеров, Михаил Горбачев, Владимир Мулявин, Михаил Савицкий, так и простых людей, явления, факты. В свое время, например, Юрий Иванов оказался единственным фотокорреспондентом в момент подписания известных Беловежских соглашений в Вискулях. В студии TUT.BY, в рамках авторской программы Алексея Вайткуна "Личное дело", рассказал о том, как вошел в сотню самых лучших фотографов мира и как случайно оброненная фраза может стать пророческой.

Полный вариант беседы слушайте тут

Внимание! У вас отключен JavaScript, или установлена старая версия проигрывателя Adobe Flash Player. Загрузите последнюю версию флэш-проигрывателя.


Фотоаппарат вы сразу полюбили, сразу поняли, что это – то самое, что будет сопровождать вас долгие годы?


Вначале я увидел фотоаппарат в витрине магазина – мне тогда было девять лет. В витрине стояли два фотоаппарата – "Любитель" и "Комсомолец", которые по тем временам стоили больших денег. Когда я своему папе рассказал о своем желании, он предложил: "Давай будем копить".

Что вас привлекло в фотоаппарате?

В витринах магазинов тогда было не так много соблазнов: телевидения тогда не было вообще, фотоаппараты были редкостью. Просто он мне понравился, вызвал какой-то интерес.

Съемки для вас тогда были чем-то неосознанным, как хобби, или вы уже тогда думали, что свяжете с ними всю жизнь?

С того времени прошел не один десяток лет, я возвращаюсь к своему детству и понимаю, что бывают какие-то пророческие слова, люди, беседы.

Однажды к нам во двор – а я жил тогда в городе Уральске, в Западном Казахстане – пришел фотокорреспондент газеты "Казахстанская правда". Мальчишки его обступили, а я стоял в стороне. Кто-то спросил, сложно ли работать фотокорреспондентом, а он, не обращая внимания на задавшего вопрос, показал на меня и сказал: "Вот этот человек сможет стать фотокорреспондентом журнала "Огонек". И потом, когда через много лет ко мне обратились из "Огонька", чтобы напечатать репортаж о Вискулях, я понял, что те слова оказались пророческими.

Сколько времени прошло с того момента, как вы взяли в руки фотоаппарат, до того, как вы сделали свой самый лучший кадр? Долгим ли был ваш период становления в фотоделе?

Если я скажу, что сделал лучший кадр, то остановлюсь в развитии. Всегда есть какое-то несовершенство: я всегда стою на том, что "это я увидел". Как у Житкова есть рассказы "Что я видел" - то же самое и у меня: что я увидел, то и показываю.

Но ведь увидеть мало, нужно еще и рассмотреть… Ведь недостаточно просто нажать на кнопку фотоаппарата: проходят доли секунды, и картина меняется. Какой набор качеств необходим фотохудожнику?

Иногда идешь по улице и слышишь мелодию внутри себя. Она может сопровождать тебя повсюду или возникнуть неожиданно. Как это происходит, я не знаю. Но происходит.

Когда я работал в АПН, в Агентстве печати "Новости" (РИА "Новости"), я никак не мог сделать фотоочерк о госпитале инвалидов Великой Отечественной войны. Я все приходил, смотрел, но ничего не получалось до момента, когда начали показывать фильм "Самый медленный поезд". Там была песня со словами: "Сестра, ты помнишь, как из боя меня ты вынесла в санбат?". И когда с этой песней я вошел в госпиталь, я увидел всё: все люди сразу раскрылись передо мной.

То есть происходит какой-то импульс, который провоцирует тебя взглянуть на ситуацию по-другому?

Все происходит на уровне сознания, подсознания, на уровне ощущений от встреченного, увиденного, прочитанного.

Вы снимали огромное количество известных людей, делали множество портретных снимков. Работа с кем вам запомнилась больше всего?

В прежние времена, когда я работал на АПН, приходилось встречаться с самыми разнообразными людьми – от президента Академии наук до уборщицы. Мне дороги все герои, даже бабка Солоха, которую я встретил на Полесье: она была очень старая, все лицо было испещрено морщинами, но она была красивая, статная. Я попросил разрешения ее сфотографировать, она согласилась, и работать с ней было одно удовольствие. Когда я ее спросил, сколько ей лет, ответ был просто классическим: "Сколько лет, не помню. Помню, что первого мужа убили в Первую мировую войну, а второго – во Вторую". Вот история женщины - история Беларуси.

Остался в памяти Петр Машеров. Когда ему исполнилось 60 лет, я пришел к нему в кабинет, где сидел фотограф-"бытовик", который снимал постановочные кадры. Петр Миронович был тогда конкретным, официальным, как для снимков Политбюро. И вдруг его пришли поздравить однополчане. И в один момент человек перестал быть кандидатом в члены Политбюро и стал обыкновенным человеком. У меня получился портрет, которым я искренне горжусь.

Кстати, когда делали официальный снимок с членами Политбюро, со мной рядом работал фотограф Роман Фарбер. Кто-то спросил у Машерова: "Кто это такой?". Машеров ответил: "Этот человек делает художественный снимок". А потом показал на меня и сказал: "А этот так, для газеты". Но я могу гордиться тем, что в музее истории Великой Отечественной войны в разделе, посвященном Петру Мироновичу, - моя фотография Машерова в полный рост именно в тот момент, когда он встретился с однополчанами.

Каким вы запомнили Машерова?

Он мечтатель, даже немного фантаст. В нем была какая-то картинность, он показывался таким.

Следят ли фотографы за творчеством своих коллег?

Я дружу со своими коллегами и, кстати, мечтаю познакомиться с вашим фотохудожником Антоном Мотолько. У него блестящие фотографии зимы: я посмотрел и очень порадовался. Антон – это человек с большим будущим: он видит, чувствует, его фотографии действительно профессиональны.

А как вы определяете профессиональный уровень?

Я могу определить снимки моего коллеги Виктора Драчева. Есть такое понятие "почерк фотографа". Снимки Драчева я определяю почти безошибочно: я их чувствую, как-то четко объяснить это сложно. Я знаю его отношение к жизни, я чувствую стержень, на котором он строит свое видение. Профессионалы видны всегда.

Какие рамки у вас были в советские времена? Чего вам нельзя было позволить себе как фотографу?

Все можно было позволить – все, что ты хотел. У нас самих был какой-то самоконтроль: мы никогда не снимали то, что самому неприятно. Я не знаю, по какому принципу был отбор, - скорее всего, по творческому. Должна быть эстетика в кадре: например, когда я делал съемки операции, я снимал глаза хирурга. Нельзя показывать "грязь", хотя сейчас снимают все, что угодно.

Время остается прежним: для этого нужно смотреть ценз World Press Photo. Там отбираются лучшие фотографии, произведенные в мире. Если смотреть сайты в интернете, иногда хочется пролистать побыстрее и уйти – уж слишком много всего. Должно быть свое отношение к жизни.

В 1987 году издательство Collins Publishes обратилось к Горбачеву с предложением издать книгу-альбом "Один день из жизни Советского Союза". Горбачев согласился, и под эгидой ЦК КПСС все это и происходило. Редакторы отобрали сто фотографов, причем конкурс был жесточайший, нужно было представить пять своих фотографий, и, наверное, случайно я вошел в число этих фотографов. В команде работали 50 северноевропейских и американских фотопрофи, 42 фотографа из Советского Союза и 8 из соцстран. Все мы разъехались по 74 городам Советского Союза, мне достался Минск. Все фотографии на специальной пленке, которую предоставляли американцы, были свезены в Москву, проявлялись в Испании и печатались в Америке. Но перед тем, как отправиться на печать, фотографии отсмотрело советское руководство на предмет цензуры. Действительно, были какие-то "неправильные" снимки, но их снимали наши фотографы. Снимали и не боялись. Истинный фотокорреспондент честен, прежде всего, перед самим собой.

Правда ли, что в Вискулях ваша фотокамера была чуть ли не единственной в момент подписания Беловежских соглашений?

Да, так получилось, но это была обыкновенная работа. Константин Слюсаренко даже предвидел, что там будет. Когда я узнал, что в Беловежскую пущу едут делегации, решил, что они едут на охоту. Как я попал туда и как попали все мои коллеги - не знаю, но когда очень хочется, то получается.

Осознаете ли вы сейчас, что это был какой-то переломный момент? Вы были чуть ли не единственным фотосвидетелем того самого приговора Советскому Союзу.

Сейчас я это осознаю. Вспоминаю один эпизод: мы с коллегами стояли на крыльце, к нам вышел Кебич, посмотрел на небо и спросил: "Ну что, не летят?" - и покачал головой. Действительно, могли прилететь – это же было неординарное событие, это был разлом.

Скажите, в материалах Хатынского дела, когда в 1986 году судили Васюру, поджигателя Хатыни, - это ваши снимки? Это было очень секретное дело, к его освещению допустили только трех журналистов и вас в качестве фотографа.

Это очень интересное событие, и сейчас его очень легко вспоминать. Скульптор Анатолий Аникейчик пришел ко мне и сказал: "Юра, ты должен прийти в здание трибунала! Я увидел там лицо – волчий взгляд затравленного человека" - и рассказал мне про этого Васюру.

Судья, который вел дело, дал мне полную свободу и разрешил снимать с любых мест, которые мне были удобны. Я, действительно, увидел Васюру, его затравленный взгляд, сделал репортаж для агентства.

Как раз в это время в московском отделении АПН был запланирован мой творческий отчет, на который я предоставил эти фотографии. Главный редактор предложил мне отправить эту коллекцию на World Press Photo. Заведующий отделом пропаганды ЦК КПБ похвалил мои фото, но когда узнал, что я хочу отправить их на выставку, сказал: "Пошлешь их – кровью харкать будешь! Ты что, хочешь изменить концепцию музея истории  Великой Отечественной войны? Немцы сожгли Хатынь, а не украинские каратели!".

И хотя Москва могла бы взять на себя ответственность и послать фото, никто не рискнул этого сделать.

Сейчас очень много фотографов: чуть ли не каждый берет фотоаппарат и снимает, в интернете много всяких снимков. Не злит то, что в фотоделе очень много непрофессионалов? Или вы воспринимаете это как должное?


Есть газеты, в которых существует некий ценз приема фотографий и печать их, есть такие газеты, которые не обращают на это внимания.

Хорошим примером подачи фотографий и верстки до сих пор является для меня газета "Известия": работники газеты делают это грамотно и до сих пор соблюдают традиции, которые были приняты в советское время. В свое время, в 60-х годах, "Известия" сломали верстку "колбаской", и там появились люди, которые формировали фотографическое прошлое, настоящее и будущее. Там очень большое внимание уделяется и подбору, и размеру фотографий.

Наши газеты не все, к сожалению, работают таким образом, даже авторитетные. Но, к слову, редактор газеты "Культура", в которой я работаю, очень уважительно относится к работе фотографов. Конечно, все зависит от личности: мы можем и поспорить, и не соглашаться с редактором, но потом приходим к общему мнению.

Мне везло на шефов, на руководителей. Я никуда не просился сам на работу: сначала меня пригласили в "Знамя юности", потом в "Советскую Белоруссию", в АПН. Потом, после развала СССР, я ушел оттуда: АПН и РИА "Новости" перестало быть творческой организацией. Меня пригласила Людмила Крушинская, редактор "Культуры", за что я ей благодарен и признателен.

Бывает так, что в какой-то фотографии вы что-то видите, а руководство нет?

Я на это не обращаю внимания: время все равно отбирает.

Есть у вас история одной фотографии?

У меня был вообще потрясающий случай с одной фотографией: в перестроечные времена в Западной Германии выходил журнал Soviet Union Heute ("Советский Союз сегодня"), где был напечатан мой очерк о почтальоне Домне Рогалевой из Лиозненского района, которая привела в порядок могилы погибших во время Великой Отечественной войны советских солдат, создала братское кладбище. Она находила медальоны, писала письма и буквально заставляла местные власти строить обелиски.

Работа с ней была песней, мелодией, и фотоочерк был напечатан в немецком журнале. Через некоторое время из кёльнского бюро мне звонит заведующий и говорит: "Какой-то сумасшедший немец хочет оказать финансовую помощь твоей героине". Но пересылать деньги тогда еще нельзя было, тогда этот немец пригнал три фуры гуманитарной помощи в деревню Пронское Лиозненского района. Тогда с Борисом Луценко мы сделали о нем фильм.

Но конец у этой истории невеселый: после отъезда немца односельчане Домны Рогалевой решили, что она подзахоронила в братскую могилу фашиста.

Вот такая история одной фотографии.

Фотография тридцать лет назад и сегодня – что изменилось?


В фотографии ничего не изменилось – изменилось количество фотографов и количество фотографий. Время и люди отбирают лучшее: это как коньяк, который с каждым годом становится все ценнее.

Как бороться с непрофессионализмом в фотоделе?


С ним не надо бороться: непрофессионализм уйдет сам.

Расскажите, пожалуйста, об одной из ваших самых известных фото - фотографии "Летучка".


Это было в рамках акции "Один день из жизни Советского Союза", когда в течение суток нужно было сделать несколько снимков. У меня был запланирована встреча на тонкосуконном комбинате.

Съемки были срежиссированы: я увидел работниц в красных косынках и лысого мастера. Перед съемками я настроил работников, задавал им вопросы о проблемах, которые у них есть, и получился деловой интересный разговор. Этот снимок вошел в список лучших фотографий мира за десять лет, и я стал считаться одним из ста лучших фотографов.

Меняется ли что-то в творчестве с течением времени? Может быть, вы с годами видите людей другими?

С годами люди становятся лучше, поэтому нужно как можно лучше стараться их показать.

Что вам нравится снимать больше всего? Есть ли у вас какие-то фотографические предпочтения?

Я репортер широкого плана, и какой-то конкретной темы у меня нет. Но есть мечта. Я мечтаю снять летающую тарелку.

Сколько стоит ваш самый дорогой снимок?

Мой друг Борис Устинов, когда мы вместе работали в АПН, говорил: "Мы работаем за идею, а деньги приходят сами". Или иногда не приходят.

С кем из своих моделей вы дружны, близко общаетесь?


Я считаю, что снимаю не моделей, а героев. Одним из последних моих героев стал Арнольд Помазан, с которым мы сдружились после того, как я сделал его фотопортрет. Но, повторюсь, это не модель, это герой.

Были ли моменты, когда фотоаппарат вам действительно в чем-то помог?


Фотоаппарат всегда помогает: это как записная книжка. А удача зависит от случая.
{banner_819}{banner_825}
-20%
-10%
-10%
-10%
-20%
-10%
-15%
-62%
-15%