Общество


Дарья Царик,

Разговор с детским психологом Еленой Клочко о том, как издевательство над мамой меняет жизнь ребенка и как ему можно помочь.

Контактный номер телефона для пострадавших от домашнего насилия — общенациональная горячая линия — 8 801 100-88-01

Контактный номер телефона для размещения в Убежище для женщин, пострадавших от домашнего насилия, — 8 029 610-83-55

Общенациональная детская линия — 8 801 100-16-11

TUT.BY продолжает публиковать материалы, раскрывающие суть, причины и следствия насилия в семье в рамках проекта «Дом и насилие». Насилие в семье — это не только про партнерское насилие. Это в такой же мере про насилие в отношении ребенка, который в такой ситуации всегда жертва. Видеть, как твою маму бьют, — это всегда травма с долгоиграющими последствиями. Стать объектом переключения агрессии с матери на тебя — это всегда травма с долгоиграющими последствиями. Женщина без детей, ищущая укрытия и помощи в ситуации домашнего насилия, исключение из практики, так как в большинстве случаев это мать нескольких несовершеннолетних детей. Два года работы Убежища для женщин, пострадавших от домашнего насилия, подтверждают такой опыт — почти все клиентки заселялись с детьми. Психологически травмированными детьми — в результате действий их отцов или сожителей их матерей.

***

Кухня Убежища для женщин, пострадавших от домашнего насилия. Тамара П. жарит оладьи. К ней подбегает длинноногая, худенькая, смуглая девочка в изумрудных сережках видом не старше тринадцати лет, шепчет что-то на ухо и убегает.

— Какая красивая у вас внучка.

— Какая?

— Та, что только что здесь была.

— Саша, да. Старшая, от первого Карининого мужа. Так, а гены какие! Конечно, не матери о дочери говорить, но Карина красавица же.

— Верно.

— А сколько эта девочка вытерпела. Я поседела (показывает на седые пряди на голове), пока Саша три месяца у нас жила и рассказывала, что он (второй муж Карины Л. — Прим. автора) с ней делал. Ей двенадцать сейчас, посмотрите, какая худая. Не ест ничего, проблемы с питанием. Каждый раз вспоминает, как он над ней стоял. Откуда такое у него к ней? Просто измывался над дитем. Бил и под душ холодный, в холод в майке выставлял. Мочу пить заставлял, потому что она писаться начала. Рассказывает, что палец ее положил на край стола и нож приставил, мол, отрежет сейчас. А она как-то дернулась и порезалась. Ой, там кошмар что творилось. Хорошо, что с ней психологи работают.

***

Ребенок, свидетель насилия: тревога, пугливость, агрессия

В месяц Елена Клочко, детский психолог, волонтер ОО «Радислава», проводит порядка тридцати психологических консультаций. В Убежище с детками и их мамами работает чуть более полутора лет.

— Пришла в «Радиславу», когда в моей специализации появилась нужда. Часто женщины переезжают в наш дом с детками, которые нуждаются в психологической помощи так же, как и мамы. А, как известно, появляется нужда — появляется человек. Я тот самый человек — детский психолог.

— Какие проблемы есть у детей, которые были постоянными свидетелями того, как отец издевался над их мамой?

— Я говорила бы о психологических проблемах. Тревога у деток, пугливость. Актуализируются социальные страхи, страх темноты. Разного рода невротические проявления, грызут ногти или губы. Тики могут быть. Плаксивость, непослушание. Все эти проявления довольно типичны для ребят, которые жили в ситуации насилия в семье. У малышей — частое каломазание. Наши тело и разум взаимосвязаны, с этим не поспоришь. Был случай, когда на глазах у маленькой девочки отец постоянно бил мать и душил то ли цепью, то ли шнуром от компьютера, позже ребенок заболел лейкозом. Я не взяла бы на себя ответственность говорить о том, что эти события не взаимосвязаны.

— Агрессия у детей, которые по натуре совершенно не агрессивны. Я недавно наблюдала ситуацию. Мальчишечка, годика три. Присутствовал, к сожалению, при ситуациях, когда папа агрессировал на мать; в том числе периодически бросал в нее вилки и различные предметы. Мальчик был в эпицентре. И вот сегодня он в Убежище, в абсолютно безопасной обстановке, мама с ним разговаривает. Он улыбчив, он обаятелен, он разговаривает с мамой. Тут она что-то произносит, что ему не нравится, он начинает кричать, моделируя взрослые интонации, употребляет какие-то взрослые слова и, резко подскакивая к ней, с силой хватает ее за грудь и выворачивает.

— Почему такое произошло?

— Маленькие дети не понимают, что они делают и как далеко они заходят в своем действии. Мне очевидно, что такая картина это где-то у него сфотографирована была, отложилось то, как поступал с матерью его отец. Есть в психологии такое явление: идентификация с агрессором. Очень же страшно кого-то бояться, но если представить себя, что ты и есть это чудище, то страх отступает.

— Как вы работаете с такими детьми?

— В детском мире много игры. Поэтому важную функцию выполняет игра. Игра — понятный им язык. Ее я и использую. Я и режиссер, и сценарист, и фасилитатор процесса. Через игру диверсифицирую агрессивный детский потенциал. У защиты такая же агрессивная природа, как и у насилия. Одни агрессоры нападают, другие агрессоры защищают. То же самое можно смоделировать и в детском мире. У нас в комнате лежат огромный тигр и гигантская собака, а в игре они выступают агрессорами — маму надо защищать от них. И ребенок выхватывает воображаемый меч, борется с собакой и тигром, чтобы спасти маму. И потихоньку-потихоньку формируется у ребенка убеждение, что мама — это «свои», мама хорошая, маму можно только защищать, но никак не бить или кричать на нее. И так он из потенциального насильника превращается в действующего защитника. Опять же работа с ребенком не должна быть единственным опционом. В этом деле важно быть в альянсе с мамой, корректировать ее поведение: обучать внутреннему спокойствию, обучать ставить рамки в разговоре с ребенком. У детей, росших в агрессивной среде, есть четкое понимание того, что в мире есть место, где очень страшно, но при этом в их восприятии нет такого места, где есть стабильность. Когда мама тверда, спокойна, на нее можно опереться, но когда мама сама как волна, тогда становится очень страшно. Поэтому мама в сложных ситуациях должна четко, но спокойно прорисовывать рамки для ребенка, объяснять ему что плохо, а что хорошо. Она должна быть опорой ребенку, как бы сложно это ни было, потому что именно с родителей мы на невербальном уровне в раннем возрасте впитываем уверенность, чувство безопасности. Нельзя злиться, когда он злит, нельзя смеяться, как маленькая девочка, когда он смешит, — в любой ситуации следует занимать взрослую позицию, чтобы он видел в тебе опору.

Мама — начало страхов ребенка

— Есть ли взаимосвязь между постсостоянием мамы и состоянием ее ребенка?

— В моей работе мама и ребенок — сообщающиеся сосуды. Притом, чем младше ребенок, тем меньше расстояние между ним и мамочкой. В ситуациях жертв домашнего насилия очень видно, что в кризисе расстояние даже между взрослыми детками и их мамами резко сужается, они начинают сильнее чувствовать друг друга, крепче зависеть друг от друга. Часто наблюдаю, что если не удается купировать страх матери, то ребенку становится сложно помочь. Конечно, ребенок — продолжение мамы, но в контексте моей работы мама — начало страхов ребенка, оттого работа детского психолога — дуальная работа.

— Дети, с которыми вы работаете в убежище, понимали и осознавали, что творил с их матерями отец? Их беспокоят воспоминания?

— Многие понимают и осознают, особенно если ребенок взрослей. Шестилетки и детки постарше, как правило, понимают и осознают, если, конечно, у них не успел сработать механизм вытеснения. Дети ведь часто блокируют подобные воспоминания, которые все равно рано или поздно выходят. Ребята пытаются отделить реальность от травматического опыта, но когда начинаются игры, когда они начинают проживать предыдущий негативный опыт через игру или просмотр фильмов, где есть агрессия, тут-то и вспыхивают воспоминания. Сходу могу вспомнить пятилетнего мальчишечку, который находился в бивалентом состоянии: то понимал, то не понимал, как в том мультфильме: «А словам муравьишка то верил, то нет». Он рассказывал, что папа хороший, но потом начинались ассоциативные вспышки, особенно во время игр, и он вспоминал, что папа не такой уж и хороший. Более того, когда ребята начинали затевать какие-то агрессивные игры, он сперва пугался, а потом брал роль агрессора и бурно эту роль вел. Пятилетняя девочка тоже пыталась сознательно блокировать воспоминания, но во время сцены фильма она вдруг произнесла с восклицанием: «Вот так папа бросал на маму пальто! Вот так он бил ее, когда она была под пальто! Вот так он ее душил». Реакция на произошедшее у детей часто выходит через физическую активность. Когда они выигрываются, когда тело активно задействовано, они вспоминают.

— Только ли игры вы используете в работе с детьми?

— В процессе коррекции поведения детей важны рисунки, важно творчество. Всякое нехорошее всегда хочет спрятаться в подсознании. У детей типичные паттерны поведения (тревога, страх, грусть) часто выпрыгивают, дебютируют в рисунке. Допустим, говорит мне мальчик, что ничего он не боится, а когда даешь фломастер, бумагу и карандаши и просишь: «Нарисуй свой страх», он рисует его на весь лист А4, где на 2/3 листа изображена открытая пасть с клыками. Ага, значит, перед нами подросший мальчишечка, который уверен в том, что он со всем справился. В реальности же дела обстоят так, что в нем все осталось, затаилось. Со страхом можно и нужно работать, его можно трансформировать.

Спустя недели терапии с каждой новой просьбой нарисовать страх картинка постепенно меняется, и черный контур страха превращается в фиолетовый — печали. Со временем меняется и фон: вместо белого и грязно-зеленого, он становится желтым. Потом вдруг окажется, что тот же контур печали можно нарисовать зеленым ресурсным цветом, да и сам монстр этот не такой ему и враг, он же защитить тебя хочет, у него к тебе есть послание: «Ты не ходи в незнакомые места, а ночью по дороге в туалет я тебя оберегу, не бойся». И оказывается, что с монстром можно подружиться. И он уменьшается, а вместо оскала улыбка появляется. Казалось бы — просто рисунки, на самом же деле глубочайшая работа с чувствами, с сознанием и подсознанием. Пространство творчества хорошо для взрослых, но для детей наиболее эффективно направление лечения. Перерабатывать травматический опыт в игре, проживать в рисунке.

Агрессивный папа, агрессивная мама, агрессивный ребенок

— Перенимает ли в будущем ребенок агрессивную модель поведения отца? Как этого не допустить?

— У меня нет статистических данных, как там складывается взрослая жизнь моих деток, с которыми довелось работать, поэтому мне трудно теоретизировать на эту тему. Повторюсь, у детей агрессия выстреливает, когда идет идентификация с агрессором. Хорошо, если она выстрелила на игрушечную собаку, но бывает и так, что выстреливает на ребенка, находящегося рядом, на маму. И единственно верное решение — работа с психотерапевтом, который в состоянии скорректировать поведение. Попытаться в зародыше искоренить деструктивные паттерны, которые, действительно, в будущем могут привести к печальным последствиям. Ни в коем случае не подпитывать агрессию. К сожалению, много раз фиксировала, что женщины, прошедшие через насилие, бьют детей в момент своего психологического раздрая. Не выдерживают. Это неправильно, тем более если мама мотивирована, чтобы ребенок не вырос агрессивным. Иной раз ребенок выводит из себя, и мама шлепает его от всей души, при этом она думает: «Я не бью его, как муж меня бил, это процесс воспитания». Но муж же тебя тоже «воспитывал»! А для ребенка это не имеет значения — он воспринимает насилие как адекватный паттерн поведения. Агрессивный папа, агрессивная мама, агрессивный ребенок.

Очень хорошо, если мама вместо шлепков разговаривает, ведет диалог, договаривается, ищет компромисс, и даже если не договаривается на каком-то из этапов, она все равно не использует физическую силу. Когда ребенок видит, что мама может существовать в мире, не прибегая к насилию, у него появляется выбор. Я от души советую нашим мамам в убежище, если есть такая возможность, — привлекать ресурсного мужчину: брата, дедушку, друга семьи — любого мужчину образца достойного поведения, с которого ребенок может считать картину позитивного мужского начала мира. А оно есть.

— «Лучше такой отец, чем никакой» — частый тезис, которым оперируют женщины, когда находят причины остаться с агрессором. Ваш контраргумент?

— Мы всегда проговариваем с мамой, чего она хочет для ребенка. Заметьте, она использует слово «отец», а не слово «муж», значит, интересы ребенка для нее приоритетны. Ей важны типичные отцовские паттерны: защита, безопасность материальная и безопасность эмоциональная. То есть мы раскручиваем этот желаемый образ, препарируем его, а потом я показываю ей зеркало, в котором отражено то, что она имеет на самом деле: имеет ли ее ребенок защиту с ним, имеет ли она безопасность для своего ребенка с ним? Как ребенку было в той и той ситуации? А в той? У него эмоциональный взрыв в это время случался, а это имеет мало общего с желаемой безопасностью твоего ребенка. Как ему лучше? А лучше ему здесь и сейчас, вдали от супруга. И когда она это пропускает через себя и находит честный ответ на свой главный вопрос, она произносит: «Такой отец тем более не нужен моему ребенку».

Реальные истории

1. Фрагмент из расшифровки разговора с Анной Л., пострадавшей от насилия в семье.

Фото: Александр Васюкович

— Ему не понравилось, как сын повесил брюки. Потом начал обвинять десятилетнего мальчика в несамостоятельности, что тот слабо проявляет инициативу в школе. В итоге он его сперва побил, схватил за шею и поднял руками на высоту своего роста. Ребенок обделался в этот момент. Я не писала заявление, ничего. Мы просто собрались, пока его не было, и бежали из города. Сейчас подала на развод, будем с сыном как-то начинать все с чистого листа.

2. Фрагмент из расшифровки разговора с Анной Т.

Фото: Александр Васюкович

— Родители часто ругались. Отец часто кричал и мог руку на маму поднять. Мне кажется, что все мое детство. Но я не могу утверждать: каждую неделю или каждый день? Такое чувство было… когда ты совсем маленький, крохотный, а взрослые, они большие… Отец у меня большой, рослый. И когда они начинали ссориться, то мама кричала: «Помоги мне, помоги мне». Я бежала на защиту и пыталась как-то помочь. Отец не бил меня в эти моменты, он успокаивался. Для мамы я была чем-то вроде щита. Это чувство странное, когда тебя зовут на помощь, и ты, маленький человек, понимаешь, что вряд ли сможешь что-либо сделать физически, но при этом все равно подрываешься и бежишь.

— Ты защищала маму? Или пыталась остановить отца?

— Я защищала маму. Я могла стоять в дверях, и мне было очень и очень страшно. Я плакала со словами: «Успокойтесь, успокойтесь». Конечно, когда такие случаи стали повторяться чаще и чаще, я уже никуда не бежала. У меня было место под столом, куда я забиралась и забивалась там же в угол. Плакала и ждала, когда все закончится. Долгое время было чувство, что все эти проблемы у мамы из-за того, что я родилась: я появилась — и поэтому мама не может развиваться, не может выйти никуда, я будто груз, из-за которого мама не может защититься от отца. Следом появились суицидальные мысли, и я стала просчитывать варианты.


— Какие варианты?

— Их было много. Самый очевидный, к примеру, спрыгнуть из своего окна.


— Что тебя останавливало?

— Все просто: после того как я все выплакивала, у меня не хватало сил на что-то кроме того, как вылезти из-под стола, доползти до дивана и заснуть.

3. Фрагмент из расшифровки разговора со Светланой Ж., пострадавшей от насилия в семье.

Фото: Александр Васюкович

— Детей бил, меня бил. Маленькому однажды руку сломал. Всегда его по носу бил, а у того ведь нос слабый, всегда в кровь. Однажды избил его и в чан огромный с ледяной водой, чтобы кровь остановить. <…> Никогда не выпускал детей поиграть с другими ребятами. Все бегают, играют, а наши Катя и Ваня — дома, калитка всегда закрыта.

4. Фрагмент из расшифровки разговора с Аней М. (четырнадцать лет) и Юлией П. (сожительница отца Ани), пострадавших от насилия в семье.

Фото: Александр Васюкович

— Аня, он тебя часто бил?

Аня М.:

 — Часто, если я не так что-нибудь сделаю. Постоянно ударит рукой: то по уху, то по голове. Говорил, звони маме, упрашивай, чтобы вернулась. Я ей звоню, а у нее, к примеру, не получается на выходные приехать. Я кладу трубку и говорю об этом ему. Он начинает меня бить — мало поплакала, мало попросила, раз мама не приедет.

Юлия П.:

— Раньше, когда я убегала одна, он ее за это бил. «Почему не проследила, куда мама ушла», — его аргументация. Однажды он ее обстриг, когда я совершила «побег». За семь месяцев вот (берет короткую прядь волос девочки и распрямляет ее в длину) только, сколько отросло. Как-то среди ночи выкинул ее из дома искать меня. Получалось, что за мои грешки она расплачивалась. <…> А терпим мы это давно. Аня до меня еще. Молчала, маленькая была. Но сейчас это такой характер принимает, садист и зверь. Второй раз ребенку нос ломает.

5. Фрагмент из расшифровки разговора с Еленой В., потерпевшей от насилия в семье.

— А оно всегда было. Всю мою жизнь. С раннего детства. То, что раньше мне казалось нормальным, оказалось насилием. Отец бегал с топором за моей мамой. Бил ее. Насилие плавно перешло в мой брак.

6. Фрагмент из расшифровки разговора с Антониной Д., потерпевшей от насилия в семье.

Фото: Александр Васюкович

— У меня всегда было внутреннее ощущение, что нельзя дочь оставлять наедине с ним. И однажды я услышала, как он ей рассказывает какие-то сказки. Объясню. Находиться поблизости с ним было невыносимо, но позволить дочери быть рядом с ним и вне поле моего зрения я не могла, поэтому брала свой iPad, включала лекции, втыкала наушники — ничего не слышала, сидела в кресле. А тут как-то… Слышу, что он описывает такую картинку: там белочка, он с дочкой бежит, лес, деревья, понюхай цветочек, почувствуй ветерок, солнышко. А дочка спрашивает: а мама где? А он отвечает: «А мамы нет, мама за шторкой спряталась». И в следующий раз еще одна сказка, где меня также не было. «Где мама?» — снова спрашивает дочь. «Мама у плиты», — отвечает он.

А я вообще ничего не понимаю. Хорошо, что подруга психоаналитик! Какое счастье. И она мне сразу же объяснила, что он таким образом ее зомбирует. Он задумал жить с ней, без меня. Это я и раньше предполагала, но теперь столкнулась с его действием.

А еще он то и дело покупал ей красочные книги, где у главных героев и героинь нет мамы. К примеру, «Русалочка». Вот мама там умерла, мамы там нет. Подруга, когда взяла эту книжку, сказала примерно следующее: «Ты не думай, что он тебя пугает. Он реально предпринимает действия. У него конкретная цель, он делает шаги. Будь осторожна». Ну, а дальше началось фееричное.

7. Фрагмент из расшифровки разговора с Дарьей С., потерпевшей от насилия в семье.

Фото: Александр Васюкович

— Теперь знаю — никому и ничего я не должна. Должна только своему ребенку, а если не буду сама за собой смотреть и не буду себя хорошо чувствовать, значит, ребенку будет плохо. Сейчас боюсь, что я такого же, как и муж мой, изверга выращу. Боюсь, что лет через двадцать моя невестка придет и скажет: «Твой муж тебя всю жизнь колотил, теперь меня твой сын колотит». Хочу гордиться Владом. <…> Надеюсь, что зря переживаю, вот и психолог детский говорит: «Да чего ты переживаешь. Отличный у тебя ребенок. Такого клонировать и всем раздать».

8. Фрагмент из расшифровки разговора с Дарьей С., потерпевшей от насилия в семье.

— Он реагировал на отцовскую агрессию в отношении вас?

— В нем до сих пор осталась «реакция». Если меня даже в шутку повалить, все — у него начинается истерика — кричит. Боится закрытой двери, если мамы в комнате нет…

9. Фрагмент из расшифровки разговора с Кариной Л., потерпевшей от насилия в семье.

Фото: Александр Васюкович

— Я же еще давала показания о воспитании детей. Сейчас с ними работает психолог детский, и она мне очень многое рассказывает о том, какие страхи пережили дети за все то время, когда оставались с ним наедине. Все мои беременности были сложными, я очень долгое время отсутствовала дома, лежа на сохранении. Участковый и про это у него спрашивал: «А что это такие за моменты с детьми?». — «А это воспитательный процесс. Да, я строгий отец». <…> Когда я в очередной раз лежала на сохранении, моя старшая дочь стала писаться по ночам. Пóходя задам вопрос: что же там такое происходило, что пятилетняя девочка стала писаться? Она рассказывает, что он ей надавливал пальцами на закрытые глаза и предупреждал: «Еще раз ты это сделаешь, тебя тут не будет». Когда она продолжила писаться, он заставлял ее пить свою мочу, стакан. Она как-то не могла выучить стихотворение, он пришел, замотал ей руку полотенцем, оставил один палец непокрытым и приставил к нему нож со словами: «Теперь рассказывай и попробуй только ошибиться. Еще раз ты ошибешься, я тебе палец отрежу». <…> У старшей проблемы с едой. Не ест ничего. В том числе была такая ситуация. Он ее заставил что-то съесть, она не могла, тогда он взял пятилитровый баллон с водой и проговорил: «Ах, ты жрать не хочешь, тогда ты выпьешь это все». Она психологу рассказывает: «Я пила эту воду, и мне было так плохо, что я думала, что всю жизнь воды больше пить не буду».