Общество


В детстве мы — до поры до времени — были уверены, что живем в самой прекрасной стране мира. Кое-кто сохранил эту уверенность до седых волос. Некоторые, в юности склонные посмеиваться или даже негромко критиковать отечественное (на тот момент это было «эсэсэсэровское»), радостно бросились в перестройку и, оставшись с ощущением обманутости, полюбили исчезнувший и изрядно уже забытый Советский Союз самой искренней любовью.

Юлия Чернявская, культуролог и литератор

Некоторые уехали — а потом вернулись, теперь уж честя Америку, Канаду, Израиль на чем свет стоит. Вернулись в страну, которой больше нет, но многие так и не поняли, что ее нет: свидетельством этого являются хотя бы интернет-форумы, где часть комментаторов устойчиво путает белорусское с русским, а и то, и другое — с советским; где мнения колеблются от «проклятого тупого совка» до «великой державы, которую мы потеряли» и проклятий, призываемых на головы бездуховным «пиндосам» и закосневшей в грехах Европе.

Внимание! У вас отключен JavaScript, ваш браузер не поддерживает HTML5, или установлена старая версия проигрывателя Adobe Flash Player.

Фрагмент из фильма Юрия Мамина «Окно в Париж»

Меньше всего хотим понять, что же такое — «мы» и что такое «заграница» (в СССР это понятие так и существовало — одним словом и с подразумеваемой большой буквы). Хотим припечатать «лейблом», тавром. Так проще. Но теперь мы по крайней мере знаем, что Заграница состоит из разных стран. Да, мы и тогда учили географию и знали, что Швеция и Швейцария — разные страны, а Америка дальше Франции, но так, теоретически. Пока длилась советская жизнь, Заграница мнилась нам — особенно в детстве — не конгломератом, а чем-то единым — единым, потому что «не нашим». Зловещим и притягательным.

Главным в Загранице была ее волшебная недосягаемость. К нам доносились лишь ее отголоски. Что мы знали о ней — и откуда?

Вот что вспоминает Вера Поглазова о 50-х годах: «Сталин любил смотреть и пересматривать трофейные фильмы. Перепадали они и населению. В нашем дворе был клуб. Сидячие места для детей — сцена. Мы сидели, высоко задрав головы, — прямо перед нами висел экран. Фильмов было много и разных. Преимущественно — американских. Прекрасный сюжет, красивая обстановка, наряды, актеры — великолепные. Все фильмы с любимой актрисой Сталина Диной Дурбин мы смотрели. Потом было много серий с Тарзаном и обезьяной Читой. Все это будило воображение, заграница ассоциировалась с чем-то необыкновенным, таинственным, притягательным. А рядом текла наша скудная жизнь по карточкам, многочасовые очереди и все прочее в этом духе. Но я не помню, чтобы кто-то что-то сравнивал: мол, как у них и как у нас. То было сказка — заграница, а здесь — наша реальность. Потому что уже на следующий день после какого-нибудь этакого фильма, например, наша дворовая ватага трех- и четырехлетних детей уже бежала на свалку — кладбище разбитых и изуродованных войной немецких автомобилей. И у каждой компании на этой помойке была своя машина, и мы рулили, и как мы там все не повзрывались — знает один Бог».

Мнение советского человека о том, что такое «заграница» строилось из двух противоположных установок: Заграница — это страна чудес, и Заграница — это империалистические джунгли. Мы боролись с нею в войне и победили, свидетельством чего и были их искореженные автомобили. Существовали еще дружественные страны социалистического лагеря, но они были какие-то промежуточные: в них не было ни Тарзана (хотя были индейцы — и главный Гойко Митич), ни «советского величия».

Советский Союз был страной большой — и разнообразной: от Таллина до Кавказа, от Таймыра до Средней Азии. У нас были свои Север и Юг, Восток и Запад. Хотелось Востока — поезжай в Бухару, Запада — смотайся в Таллин. У нас были Крым и Кавказ, Сахалин и Камчатка. Мы могли вгрызаться в землю в поисках ископаемых, мы даже могли по кусочку покорять космос. Было только одно место, куда большинству из нас хода не было. Она, Заграница. Таймыр и Кушка воспринимались как гораздо более близкие территориально, чем Брюссель или Рим.

Хотя были и у нас, в Самом Союзе, места почти заграничные. В первую очередь, таковой считалась Прибалтика.

Вспоминает Снежана Рогач. Не совсем о загранице (да и помню смутно), но вот, к примеру, о родных в Эстонии (и во время поездок туда) фактически всегда говорили «почти заграница». А уж привоз оттуда кренгольмских тканей, ликера «Vana Tallinn», конфет и — о! самое крутое! — жвачек «Kalev». Вот что создавало эдакий «полузаграничный» шик.

Вспоминает Галина Жарко. Вильнюс считался почти заграницей. Девчонки ездили за шмотками. В семнадцать лет я была на экскурсии в Таллине. Пока ехали, бабы говорили, что там будут «не такие» прибалты. А я там поскользнулась и громыхнулась, так двое парней (а высокие, а красивые!) подняли меня, отряхнули, что-то по-своему говорили — приятно послушать… Я удивилась! Хорошие! А ведь говорили — «не такие»! Вот это было удивление!

Воспоминание Натальи Русецкой. До 1985 года определенной «заграницей» для меня была Литва. И сегодня помню каунасскую маленькую кофейню с морем цветов. Музеи совсем другие. Другой вкус хлеба и сладких творожных сырков по 11 копеек.

Да-да, из Вильнюса везли черный ароматный хлеб, сыр с тмином, керамику, холщовые сумки и эти самые сырки: так советские люди пытались увезти кусочек «заграницы» с собой. В то же время было понятно, что это не настоящая заграница, а наша, советская.

Виртуальная Заграница

Главная Заграница была, как мы сказали бы сейчас, чисто виртуальная: книги, фильмы, знаменитая «Иностранка», на которую было не подписаться. Это была моя заграница: я объехала, почитай, всю Америку со Стейнбеком и его пуделем Чарли, долгое время живала в Йокнапатофе и округе Мейкомб, а Макондо могу, пожалуй, и сейчас найти с закрытыми глазами. Хотя, строго говоря, в реальности из всего этого существовала только Америка Стейнбека…

Вспоминает Александр Айзенштадт. Я все студенческие годы просидел на лекциях с «Иностранкой» (журналом «Иностранная литература») на парте. А вот что я читал в 1984 г.: Э. М. Ремарк «Триумфальная арка», К. Кизи «Пролетая над гнездом кукушки», К. Фуэнтес «Край безоблачной ясности», Г. Видал «1876 год», Дж. Апдайк «Кролик, беги». Еще существовала более или менее объективная отечественная страноведческая литература: В. Осипов «Британия глазами русского», В. Овчинников «Ветка сакуры» и «Корни дуба», В. Песков, Б. Стрельников «По дорогам Америки», В. Цветов «Пятнадцатый камень в саде Рёандзи», В. Зорин «Некоронованные короли Америки». Западные фильмы, хотя и прошедшие советскую цензуру: от непритязательных («Фантомас») до глубоких („Амаркорд“, „Мужчина и женщина“, „Фанни и Александр“, почему-то вспомнились „Генералы песчаных карьеров“)». А ведь был еще и самиздат! Но это только для определенной среды, куда был вхож далеко не всякий.

Для тех, кто жил на границах «нашей необъятной Родины», открывалась еще одна лазейка — телевизор. Я не имею в виду зарубежное кино, которое хоть редко, но показывали по всему СССР, или «Клуб кинопутешественников» с вечным Сенкевичем, или «Международную панораму» с вечными причитаниями ведущего Александра Бовина… Я — о тех местах, где можно было «словить» зарубежную телепередачу: Львов, Калининград, Таллин, Брест, Гродно…

Вспоминает Леонид Олейников: «Накануне Московской Олимпиады судьба занесла меня в Таллин. Зима начала 80 года. Нормально, по минским меркам, можно было перекусить только в баре гостиницы „Виру“. По телевизору я увидел фильмы и передачи, которые никак не вязались ни с московскими, ни в моем представлении эстонскими каналами. На мой вопрос бармен сказал, что это в самом деле финское телевидение и его здесь ловят абсолютно свободно, причем некоторое техническое несоответствие (при настроенном изображении отсутствует звук или наоборот) устраняют государственные телеателье. Для меня тогда это было фантастикой».

А вот воспоминания от Александра Власкина и Светланы Куль:

Александр Власкин. В Бресте тоже Польша сильной заграницей не считалась. И западная мода доходила практически сразу. Ну, хотя бы информация о ней. На покупку не хватало денег. Хорошие западные одежки и в Польше можно было купить только в Певексе за доллары или марки, а так — только имитацию. Музыка западная — практически сразу. Ну, мои родители и я потом слушали и иногда записывали Lato z radiem. Я до сих пор помню их «Дедову польку» — вступительный джингл. Там всегда были свежайшие буржуинские произведения. А западное кино — было по 1 и 2 каналу польского ТВ, которые ловились по всему Бресту. Особенно популярно было смотреть Film nocny по 1 ТВП. Он начинался в полночь по Варшаве и, соответственно, в 2 часа по Бресту. Но ждали всегда. По ночам давали самое интересное: боевики, фантастику, детективы и даже легкую эротику. Причем это были именно западные новинки. Ну и да, в Польшу ездили. Я там был впервые в возрасте 5 лет. Помню мороженое из аппаратов. Невероятный шик, как мне казалось. Поштучно продаваемые персики на рыночной площади. Сочные, вкусные. До этого я в Бресте персиков не ел никогда… Ну а когда ездил постарше — просто было интересно, что все так непохоже, и странные деньги, исчисляемые большими тысячами. Если б я тогда знал…

Светлана Куль. Ага, в среду обязательно по первому польскому каналу. И полный концерт АВВА на Новый год, кажется, в 1974-м. А Lato z radiem: в каждом приемнике на пляже.

По приемникам (правда, отнюдь не на пляже) ловили не только концерты АВВА. Большая часть советской интеллигенции ловила «вражеские голоса». Это, и правда, была своего рода охота: глушилки не дремали — голоса были неотчетливыми, но все же были. Иногда приемник ставили на табурет в ванне: там было слышно лучше. Но в основном все же слушали обычным путем: сквозь хрип, свист и перебои: Галича, Севу Новгородцева, о. Александра Шмемана, чтение «Архипелага ГУЛАГ». У некоторых детей в таких семьях вырабатывалась стойкая ментальная связка: приемник служит именно для того, чтоб слушать «Би-Би-Си» или «Свободу». Так, дочка Сергея Довлатова говорила: «Папа я твое бибиси на подоконник переставила».

Вспоминает Александр Айзенштадт. Однажды моя первая учительница Анастасия Петровна вызвала в школу отца и сказала: «Объясните, пожалуйста, Саше, что не следует хвастаться тем, что папа слушает «Голос Америки».

Фото: nnm.me
Фото: nnm.me

Так что виртуальная заграница присутствовала в нашей жизни хоть и скрыто, но довольно активно: в виде вещей (ох и мало же их было!), книг, журналов, фильмов, а для идейно продвинутых — «вражеских голосов» и самиздата.

В настоящую «заграницу» можно было попасть двумя путями — по работе или в турпоездку. Оба эти пути были заказаны абсолютному большинству. Первый был открыт в основном для военных — советские гарнизоны в странах соцлагеря, в которых посчастливилось жить немногим из наших сверстников. Еще бывали турпоездки, но это, как говорится, «не с нашим счастьем».

В основном советские люди воспринимали «заграницу», как Марс. Среди моих знакомых, например, вплоть до девяностых, «там» бывал только мой дед: он был детским писателем и таким образом в числе других (и с непременным «стукачом» в группе) налаживал связи с детскими писателями зарубежья. Чаще он посещал страны «соцлагеря», но однажды попал во Францию, не привез оттуда ничего, кроме воспоминаний о музеях и улицах, и очень сердился на меня, уже в 90-е, за то, что я посмела не пойти в музей Родена, произведший на него огромное впечатление. Даже не представляю, сколько справок ему для этой поездки надо было собрать, сколько комиссий пройти…

Фото: chisartravel.com
Фото: chisartravel.com

А вдобавку там произошло странное самоубийство его друга писателя Всеволода Кравченко: да, заграница была не только привлекательной, но и зловещей.

Вспоминает Андрей Сытько: «Все мои были невыездные. По причине должностного положения и прочих оборонных заморочек. Самое смешное кулуарное обоснование выбраковки анкеты в турпоездку было у бабки, работавшей реабилитологом в поликлинике, находившейся в ведении 4-го управления Минздрава СССР, т.е. «обкомовской», если на человеческий язык переводить. В общем, было сказано, что коварных шпионов и подлых наймитов очень интересует, а как там у первого секретаря срастается перелом и как у свекрови инструктора отдела чего-то там протекает восстановительный процесс после инсульта. Нда. Одним словом, заграница изучалась посредством Боровика, Бовина, Сейфуль-Мулюкова и Сенкевича, а также по дедовым «иностранным военным обозрениям».

Ведущий «Клуба путешественников» Юрий Сенкевич
Ведущий «Клуба путешественников» Юрий Сенкевич

Центр Заграницы менялся. В 60-е это были США (тогда переводилось много «прогрессивной» американской литературы, которая была не просто прогрессивной, но и хорошей). А в 70-е, безусловно, — Франция с дополнительным итальянским колоритом: оттуда, из самых дружественных на тот момент капстран, поступало к нам в прокат кино — и оттуда же на бытовом уровне черпались представления о западном шике… И еще мы всегда любили Англию. Но подчас закрадывалось ощущение: Заграницы просто нет. Книжки пишут прекрасные советские переводчики, а кино снимают на латвийской студии, а иногда и на «Мосфильме». Заграница чудилась таким же фантастическим построением, как гриновские Гель-Гью или Зурбаган.

Вот воспоминание-ощущение Константина Чарухина: «Я почему-то очень рано — лет, думаю, в двенадцать — смирился с мыслью, что в дальние страны я не попаду НИКОГДА. Не увижу их воочию. Как коммунизм в том будущем, до которого не дожить. И именно ввиду этого ощущения я с особенно острым наслаждением читал книги о заморских приключениях, жадно смотрел „Клуб кинопутешественников“… Удушливая липкая жара, струи тропического ливня хлещут по широким листьям пальмы, за окном истошно кричат обезьяны, полные дурных предчувствий. Все возможно. Все непредсказуемо. Что-то вот-вот случится. Это мир Беляева, Грина, позже — Ефремовского „Лезвия бритвы“. Хотел бы я попасть в гущу романа, где полно людей с нерусскими именами, а на каждом углу тебя могут убить? Признаться, не очень. Точнее, хотел бы, но не телесно, а неким бесплотным наблюдателем». Что-то подобное испытывала и я сама. Греза Заграница манила — и это было прекрасно. Книжная Заграница была безопасна, потому что книга — это все-таки «понарошку».

Зурбаган — столица «Гринландии»
Зурбаган — столица «Гринландии»

Заграница: друзья и враги

В этой самой Загранице, которую мы узнавали изначально по детским книгам и мультикам, не было однородного места и времени: андерсеновская девочка со спичками соседствовала с Винни-Пухом, кэрролловская Алиса с Нильсом из Сельмы Лагерлёф, а Гекльберри Финн — с Тимом Талером, мальчишкой, продавшим собственный смех. Изначально это был мир, не поделенный на страны и столетия. Лишь потом мы начинали понимать: Заграница бывает разная, в том числе и в моральном смысле. Одна и та же страна могла представать раем в фильме — и адом в политинформации или в телепередаче «Международная панорама».

Там было такое! Трущобы, бездомные, безработные, бедные и богатые, мир чистогана, жирные беспринципные капиталисты, акулы Уолл-Стрита, «Американская трагедия» Драйзера, война во Вьетнаме, линчевание негров (да, тогда не говорили политкорректно «чернокожие», но сочувствовали именно им), не номинальная, а фактическая, семейная память про нацизм, и так далее. До чего нам было жалко тех, кому не повезло родиться там!

И это при том, что с детства мы искренне хотели дружить с другими народами. Только с хорошими! Дружба эта могла выражаться по-разному. Их привозили к нам. Реже — нас привозили к ним. Конечно, речь могла идти только о дружбе с «представителями соцлагеря».

Вспоминает Светлана Куль. «Я в Польшу в первый раз попала в 13 лет: выезжали из пионерлагеря, какое-то свидание с харцерами. Шока не было, правда, был интересный момент: они не могли знать, что мы по-польски понимаем, обсуждали нашу одежду и обувь. А мы смеялись. Такое впечатление осталось, уж извините, что польские дети какие-то неприсмотренные. Я теперь понимаю, что они к нам, деткам из санаторного лагеря, приехали просто с хуторов, из лесной жизни. Все в форме харцеров, неновой уже. А мы такие чистенькие, беленькие. Сувенирами обменялись. Мне какую-то польскую книжечку подарила скромная девочка. А вот пели они куда хуже наших, ни голосов хороших, ни песен, одни «поскакушки».

Харцеры в Артеке
Харцеры в Артеке

А вот воспоминание от Алены Мазуренко. «Я в ГДР была в пионерском лагере им. Вильгельма Пика, типа нашего Артека. Так к нам приезжал Дин Рид. Он уже тогда жил в Гемании. Было событие, давали ему концерт все страны. Пели чилийцы, монголы и, конечно, мы. Было исполнено произведение „Ехал товарищ Буденный“. Все было исполнено в лучших традициях!»

Еще была популярна «дружба по переписке». Опять же, с ребятами из ГДР, Польши или Чехословакии.

Игорь Кондратьев: «Учитель немецкого языка предложила нам вести переписку со школьниками из ГДР. Мне досталась девочка из города Карл-Маркс-штадт. Ее звали Моникой. Я очень ждал писем от Моники не столько из-за содержания, сколько из-за марок: на немецких конвертах были очень красивые марки, которые совершенно не были похожи на наши, а мы тогда все, как один, в классе марки собирали… И потому строчили и строчили эти письма. Но письма приходили с одинаковыми марками — с какой-то пятнистой рыбиной. Первое время рыбина очень котировалась, и часть коллекции Эрмитажа была выменяна на нее, но скоро обменять ее на другие марки совершенно было невозможно (к тому моменту времени этих рыбин у всех накопилось сколько угодно) и связь с заграницей оборвалась как малопродуктивная. Но осталось впечатление, что заграница — это очень красиво и очень однообразно… Кажется, такая марка у меня в старом альбоме даже сохранилась. Это было в пятом классе».

«Тот самый конверт. Та самая марка!»
«Тот самый конверт. Та самая марка!»

Впрочем, как оказалось, не все так лучезарно-просто. Принцип «мир-дружба-жвачка» имел и оборотную сторону.

Юрий Воронежцев рассказывает о таком нюансе: «Работал по распределению в одной довольно закрытой минской конторе. Мы были обязаны носить в первый отдел все письма, полученные из-за рубежа. Я таковых не получал, а вот некоторые коллеги носили письма, полученные их детьми-пионерами из ГДР, Болгарии и прочих братских».

Безобидное, в сущности, формальное занятие — дружба по переписке — могла вызывать не только необходимость отчитываться перед первым отделом, но и определенные, совсем не безобидные и не формальные чувства. Например, ужас — особенно тех, кто постарше, кто кое-что пережил и многое понял.

Вспоминает Тамара Роговина. «Письма из-за границы. Начало шестидесятых. Никогда не видела отца (был 1918 г. р., инженер) таким испуганным и беспомощным. Стоим у почтового ящика. В его дрожащих руках письмо из Польши, мне. Тогда веяние такое было в школах — организованно заводить друзей по переписке из стран соцлагеря. Мне достался мальчик из польского городка. Вежливый такой мальчик, по-русски писал. На присланных фото — горы, лес в снегу. Было интересно и романтично. «Ты ничего не знаешь! Приходили ночью и забирали! Мы спали в пальто, ареста ждали. Прекрати переписку, и не думай даже!» В 38 году деда арестовали как польского шпиона, полгода мучили (не признавался) и расстреляли. Жена и пятеро детей жили в постоянном страхе. Имя деда есть в списках реабилитированных. А ведь отец мой вполне адекватный был, с юмором, инженер. И вот уже шестидесятые, время другое, а ужас тот тихий еще в нем сидел. Мама (1923 г. р., педагог) к иностранцам настороженно относилась. Она заведовала детским садом. На прогулку иногда выводили в парк Горького, мимо пл. Победы, где изредка появлялись иностранцы с фотоаппаратами. Мама говорила воспитателям: «Не давайте детей фотографировать!» А я думала, что же такое ужасное может случиться из-за фото… А вообще, школа мне про заграницу еще в младших классах четко объяснила. И я думала: «Какое счастье, что я случайно родилась в СССР! А ведь могла бы — в капстране, где закон джунглей, где нельзя ходить по улицам с наличными деньгами (ограбят) и где нет никакой уверенности в завтрашнем дне».

Были, конечно, и хорошие иностранцы — Анджела Дэвис, например, или доктор Хайдер, но чего они могли добиться там? То ли дело — тут…

Было ужасно жалко их за то, что они ТАМ.

Доктор Хайдер и Анжела Дэвис
Доктор Хайдер и Анджела Дэвис

Впоминает Александр Айзенштадт: «Из чего складывались наши представления о загранице, скажем, в 1970-е гг.:

  • советская пропаганда: газеты, журналы, брошюры (серия «Акулы империализма», «США: кризис духовной жизни», «Общество потребления: мифы и реальность», «Кризис стратегии современного антикоммунизма», «ЦРУ: шпионаж, терроризм, зловещие планы», «Агрессия против разума», «Опасный враг»), телевидение, политинформации в коллективах. Безработица, бомжи, ночующие на скамейке, бездомные дети, ку-клукс-клан, политзаключенные (Анджела Дэвис, Леонард Пелтиер), доктор Хайдер, голодающий возле Белого дома, преступность, заговоры, антикультура, бездуховность и др.
  • изоляция населения от объективной информации о загранице (Западе). Этой цели служила цензура, фактический запрет на контакты с иностранцами. Моя бабушка боялась искать своего мужа, который исчез в Бессарабии в 30-е гг., папа опасался (чтобы «не навредить» мне) поддерживать связь с родственниками и знакомыми, уехавшими в Израиль, мама, родившаяся и прожившая 20 лет в Польше, так и не решилась туда съездить… Как-то к нам на комсомольское собрание в школу пришел работник КГБ и среди прочего с осуждением рассказал о молодых людях, которые назвали сына в честь астронавта Нейла Армстронга, о чем решили направить телеграмму в США. Телеграмма, естественно, не дошла…"

Какой отпечаток это налагало на наше сознание? Кое-что воспринималось иронически… Ну, не может быть все так плохо — хотя бы потому, что были и другие источники получения информации — от артефактов (от вещей или снеди до выставок, книг или рассказов тех, кто там побывал). Некоторые шутки о несчастных жертвах капитализма ныне понимаются только людьми за сорок, а то и за пятьдесят.

Вспоминает Елена Давыдова: «Я до сих пор иногда употребляю, когда что-то приходит к логическому концу: „Доктор Хайдер начал есть!“. Несведущие в изумлении…».

То же самое было с чилийским генсеком-коммунистом Корваланом… Ух, как мы боролись за его права! Было ощущение, что он стал членом семьи, потому что за каждым ужином мы видели его измученное лицо по телевизору.

В конце концов Андрей Сахаров предложил, чтоб Корвалана обменяли на диссидента Владимира Буковского. И несмотря на искреннее сочувствие к узнику, немедленно появились частушки:

Обменяли хулигана
На Луиса Корвалана.
Где же взять такую …,
Чтоб на Брежнева сменять?

Как оказалось, частушка была не единственной. Вторую, «черноюморную» вспомнил Виктор Мирончик:

Просыпаюсь утром рано —
Нет Луиса Корвалана!
Вот он! Вот он!
Хунтой обработан!

Не над Корваланом смеялись, конечно. Над штампами пропаганды, делающей из живых людей идолов коммунизма, которым должен был поклоняться советский человек… А еще над тем, что правильного «дальнего» в СССР любили куда больше, чем «ближнего». Впрочем, мне до сих пор жалко Альенде и Виктора Хару.

Внимание! У вас отключен JavaScript, ваш браузер не поддерживает HTML5, или установлена старая версия проигрывателя Adobe Flash Player.

«Пясняры» поют песню И. Лученка «Памяти Виктора Хары»

Андрей Сытько. «Кстати, о борцах и пловцах за мир. Помню Хайдера, мы ему даже посылку собрать хотели с яблоками, но дед как-то пришел с работы и многозначительно сказал, что „с этим дедом не все чисто“. Посылка накрылась. Да и так не особо верилось, кстати. Даже мне, школьнику. Объясню почему: как-то ходили по классам старшие школьники во главе со старшей пионервожатой и собирали наши подписи под огромным письмом в поддержку братского кампучийского народа и его школьников. Красивый такой ватман с рисунками и наклеенными на него открытками. Нам сначала рассказывали про ужасы и Пол-Пота, а потом каждый калякал на ватмане фамилию свою, свято веря в то, что уж теперь-то там всем полегчает. А через год-два нашли мы этот ватман, свернутый в трубочку, в углу пионерской комнаты. Там вообще-то много такого добра было. Никуда не отправленного и никому не нужного».

Так что по мере взросления политинформациям верили все меньше, а «Международную панораму» с бессменным ее ведущим Бовиным смотрели далеко не только в политических целях: кто-то пытался таким образом хоть краем глаза увидеть недостижимые города и страны, у кого-то запросы были еще более житейскими, как, например, у Наталии Нилен: «А мы, тогда подростки, смотрели МП, чтобы увидеть, как там люди одеваются. Родители изумлялись нашему интересу к международным делам».

Тем не менее даже на самом закате СССР (и даже какое-то время после этого заката) советский дух выковывался прежними мерами. Вспоминает Игорь Скрипка: «Помню свой первый класс. 1983 год. Учительница проводит политинформацию и рассказывает приблизительно такое: „Дети, никогда не рассказывайте и даже не слушайте анекдоты про Василия Ивановича и Петьку. Это там, за границей, в Америке, есть специальные институты, и они там, в этих институтах, специально такие специальные анекдоты придумывают, чтобы нас разложить“. Весь класс резко заинтересовался, что ж это за анекдоты такие. Как выяснилось потом, ничего. Смешные. Но на политинформации все сделали вид, будто всерьез восприняли и поверили. Это свидетельствует о том, что уже в семь лет мы были настоящими советскими людьми».

А вот гораздо более позднее воспоминание от Елены Приходько: «Помню, впечатлил рассказ врача, которая пришла к нам на урок „Этики и психологии семейной жизни“ в 1992 году с лекцией о гигиене. О гигиене мало что запомнилось, но зато рассказ об американских и канадских пуховиках запал навсегда. Уж больно эмоционально и честно она рассказывала о том, что нельзя ни в коем случае приобретать и хотеть себе такие пуховики, потому что злобные капиталисты зашивают в них капсулы с ядом. При носке они разламываются и человек быстро умирает неведомо от чего. Даже мое подростковое сознание на тот момент понимало, что это чушь какая-то. Но женщина была невероятно убедительна». Наверно, потому что была свято в этом убеждена.

Как была убеждена и мама Надежды Белохвостик: «Моя мама — прекрасная, тонкая, с консерваторским образованием, во время «Международной панорамы» об ужасах капиталистического мира однажды сказала: «Какое счастье, что меня из квартиры никогда не выселят».

Вероятно, это наследие шестидесятничества, когда молодые тогда наши папы и мамы верили, что все беды их собственной страны — от сталинских репрессий, а не потому, что нежизнеспособна сама модель, и что спустя недолгое время «мы увидим еще небо в алмазах». Что скоро Союз развалится, как карточный домик, никому, кроме разве что диссидента Амальрика, и в голову прийти не могло.

Андрей Амальрик
Андрей Амальрик

Антрополог Алексей Юрчак очень хорошо передал ощущение советских людей 1980-х названием своей книги «Это было навсегда, пока не кончилось». В ней замечательно показано, как советская ментальность, сама не замечая того, рыла подкоп и под себя, и под страну.

Словом, Заграница резко различалась в зависимости от того, что происходило здесь, у нас — и в какое время происходило. Более старшее поколение (а также те из более молодых, кто жил в деревне, например) видели ее далекой, как Марс. Именно эта планета возникает в сознании многих и многих: вероятно, сказывается популярная в нашем глубоком детстве тема лекции «Есть ли жизнь на Марсе?». Те, что помоложе на 15−20 лет, видят ее Страной изобилия, почти что коммунизмом.

Вспоминает Лидия Сагальчик: «До начала перестройки я вообще о загранице не задумывалась. В семье был опыт: деда, ученого с именем, чьи работы цитировались в зарубежных журналах, не пустили на научную конференцию в какую-то соцстрану и не пустили в Польшу, куда его лично приглашал пациент, поляк, которого дед буквально спас, когда тот, будучи в СССР (в Минске), серьезно заболел. И я вполне уверенная, что если уж его не пустили, то меня не могут пустить никогда, просто не думала об этом, как не думают обычные люди всерьез о поездке на Марс… Помню как старшеклассницей сидела в парке на скамейке и мастерила из чертополоха кудлатую такую собаку. И мимо прошел человек, который жестами показал, что хочет поближе ее рассмотреть. Он оказался итальянцем, мы поняли друг друга, и я ему эту собаку подарила. Так потом я рассказывала подружкам об этой встрече, и реакция была примерно такая, как если бы сегодня я рассказывала, что встретила инопланетянина: зеленый и с радарами на голове, но доступный для коммуникации».

Марчелло Мастрояни и советские женщины
Марчелло Мастрояни и советские женщины

А вот детское ощущение женщины, росшей в другое время, — Ольги Ивановой: «Заграница виделась чудесной страной, где есть абсолютно все. Там были чудесные платья, красивые элегантные женщины и много экзотических продуктов».

Откуда же это прекрасное представление о Загранице, о которой было столько ругани? Во-первых, из уверенности, что там хорошо, где нас нет. А там — нас (за редким исключением) не было. Во-вторых, из рассказов и — особенно — вещей, привезенных теми, кто там побывал.

Заграница: мир вещей

Знаете, что мне казалось вершинным произведением искусства в пятилетнем возрасте? Довольно большое панно, где был красочно избражен мальчик с приспущенными штанами в клетчатой кепке: по проказливой мордочке было ясно: он то ли только что пописал, то ли собирается это сделать — обернул к нам лицо назад и задорно ухмыляется… нет, значит, собирается еще. Лет через десять подобные мальчики в изобилии появятся в виде барельефчиков на дверях домашних туалетов, но к тому времени я буду любить уже не это творение, а Ван Гога и Пикассо. Главное достоинство мальчика состояло в том, что он был французский: его привез в подарок родственник-дипломат. Я окрестила мальчика с картинки «Гаврошем» и не понимала, почему дед отказывается вешать его на стену. Куда он делся потом? Ума не приложу.

Мы, советские люди, не понимали, что в подарок нам везут вещи копеечные: брелоки, картинки, колготки, жвачки. Ведь даже ребенку было ясно: любая заграничная вещь по определению прекрасна, потому что она заграничная. А уж если аналога в нашей собственной жизни не существовало… Иногда казалось, что главное для многих из тех, кто приезжал в отпуск или на каникулы, — как раз эти свидетельства их причастности к красивой жизни, которые они предъявляли родным и знакомым.

Вот что вспоминает Вера Поглазова. «Время было послевоенное. В нашем дворе жила девочка — девушка Лидка. Говорили, что она гулящая. Так вот. Лидка „подцепила“ офицера — и он увез ее за границу, в Германию. Лидка была, наверное, неплохой дочкой, потому что приезжала навестить родителей довольно часто. И это было событием для нашего двора. Выходила она на двор по 4-5 раз на день — или прогуляться, или посидеть на лавочке. И каждый раз в новом платье. И вот здесь для нас начиналась ЗАГРАНИЦА. Платья, туфли, шляпки — все это было умопомрачительно красиво. Дворовые-то наши наряды — латаное, перештопанное, перелицованное НЕЧТО… Помню ее халат в драконах, зеленый костюм, беленькую кофточку в бесчисленных кружевах. Тогда бытовал то ли вымысел, то ли анекдот. Где-то там, в Германии, жены русских офицеров появились то ли на концерте, то ли в театре в нарядах, значение которых бедолаги, скорее всего, не поняли. А именно: это были длинные красивые ночные сорочки-рубашки, которые наши девчата приняли за вечерние платья. Среди дам в ночных сорочках вполне могла быть, наверное, и наша добрая гулящая Лидка».

Модель Кристиана Диора в Москве (1959 год)
Модель Кристиана Диора в Москве (1959 год)

Для детей культовым продуктом заграницы была жвачка. Вот несколько воспоминаний бывших советских детей.

Виктор Мирончик. Заграница представлялась больше в виде игрушек и жевательной резинки. Родители были неплохими специалистами в наладке ЭВМ, и их периодически посылали в Болгарию, ЧССР, Польшу, ГДР. Они, разумеется, привозили подарки, одежду и обувь. Как-то раз притащил в школу чешскую жвачку в виде сигарет (было тогда и такое). Был какой-то психоз у ребят из класса — предлагали все что угодно в обмен, толкались, орали.

Александр Очеретний. Я долго жил в ГДР. Особенными детьми по приезде в Союз мы себя не считали за тем лишь исключением, что игрушки у нас были получше и пресловутая «жувачка» не была чем-то особенным. Ну и одежда, конечно, отличалась. Я помню, пришел новеньким в класс. Это был 3-й класс в одной из школ небольшого городка Ефремова, что в Тульской области. Мать прознала заранее, сколько учеников в классе, и передала для каждого презент — упаковку (10 пластинок) жвачки. Я пришел и после первого урока раздал. Тем самым были сорваны все уроки в этот день. Понабежали какие-то старшеклассники, какие-то учителя у кого-то что-то отнимали. Кого-то били за школой. Мне кто-то угрожал. Оставшиеся пластинки жвачки стали собирать в кабинете директора. Всех стоявших на учете мальчиков вызвали в милицию. Начался дикий уродский сумбур и какой-то дурной бунт! Кто-то кому-то сказал, что где-то зарезали какого-то француза с полным чемоданом долларов и жвачки. Скоро об этом ЧП знали ВСЕ в этом маленьком городе. Вообще это тянет на сюжет для рассказа. Причина всего случившегося? А я не знаю, какая была причина.

Виктор Мирончик. Блеск! Выходит, я со своими жевательными сигаретами еще легко отделался. Раздал все 20 штук из пачки. Потом все сидели и жевали, что вызвало бурный протест учителя. Но момент раздачи — как гуманитарная помощь в Африке. Ор, шум, слезные просьбы, нескромные предложения…

Иностранцы угощают советских детей жвачкой

Андрей Сытько. Безусловно, заграницей шибануло в нос вместе с появившейся в продаже советской «пепси-колой» и прибалтийской жевательной резинкой. К слову сказать, когда несколько позже дед мой привез мне «фанту» и «кока-колу» в жестяных банках с какой-то советской стройки, на которой работали иностранцы, я серьезно попотел, чтобы понять, как же эти банки вскрыть. Но за «жвачку» с ее «заграничностью» лично мне, помню, в школе досталось. Географица на уроке выступила с программной речью, в которой особо отметила, что вот тут некоторые позволяют себе жевать, а не знают, что «жвачку», между прочим, жевали кровавые американские палачи, угнетавшие братский Вьетнам.

Кроме жвачки была и другая «детская валюта». Вот что вспоминает Янина Мельникова. Заграница для меня — это то место, где я провела пять лет своей жизни. Не далекая, но по ощущениям — совершенно иная. И каждый раз, когда мы ехали к бабушке «в Союз» либо возвращались обратно, это было как такое большое приключение, как полет на Луну. И дело даже не в том, что были поезда, самолеты, вокзалы и прочее. Просто на одних рассказах «как там у них» можно было легко завоевать авторитет любой детской группы. И то, что для меня было естественно, для моих сверстников в Союзе было очень необычным. Немецкие куклы-пупсы! Да за возможность с ними поиграть каждая девочка во дворе готова была что угодно отдать. А сколько детской бижутерии было раздарено: маленькие колечки, пластиковые клипсы. Прочие мелочи, которые продавались в ГДР за копейки целыми «недельками», а у нас не было. Еще остался в памяти случай с детской пижамой. Мы с мамой увидели девочку на параде в Союзе в такой пижаме, как у меня. Ей, видимо, кто-то подарил, а родители решили, что это праздничный костюмчик. Мне было смешно, а маме очень неловко. И хотя тогда не было еще тотального дефицита, родители старались нам на вырост как можно больше вещей купить. До одних черных лаковых туфель моя нога так и не доросла.

«Гэдээровские» куклы
«Гэдээровские» куклы

И еще вспомнила историю «наоборот». О том, чего не было «там». Мы как-то привезли из отпуска в Германию икру кабачковую. Не делали там такой, а мама очень любила. И я тоже. Вышла я на улицу с хлебом ею намазанным, а девочка соседская попросила попробовать, что это. В общем, палец она мне тогда прокусила".

Для части взрослых (особенно жен военных) «жвачку» заменяли фарфор, богемское стекло и ковры. Сервиз «Мадонна». Почему он так назывался — для меня загадка до сих пор. Словом, трофеи.

Легендарный сервиз «Мадонна»
Легендарный сервиз «Мадонна»

Потом появились джинсы и видеомагнитофоны, но это уж во второй половине семидесятых.

Вспоминает Ольга Иванова. «В начале 80-х, когда за границу ездили только избранные, большим шиком считалось иметь дома что-то заграничное. У нас была чешская „стенка“, мама откуда-то доставала французские журналы с показами мод, фотографиями Лагерфельда и других законодателей мод и шила себе из импортных тканей платья, как в этих журналах. Мамин брат был подводником и иногда ходил в загранки, привозил мне платья и куртки неописуемой красоты. Эти вещи берегли и надевали в основном по праздникам. На улицу гулять ходили в чем-то попроще».

Впрочем, везли и другое.

Александр Очеретний. Из ГДР везли не только шубы, хрусталь и ковры. Оттуда везли множество отличной советской литературы. Там в книжных магазинах были всегда русские отделы, где продавалась та литература, которой в Союзе было не найти.

Алена Мазуренко. Мой выезд в ГДР по месту службы отца состоялся с 1971 по 1976 г. Прекрасное время. Закрытый гарнизон в Вюнсдорфе, все друг друга знают. Да, возили и ковры, и сервизы, и хрусталь, чтобы по-богатому, но хочу отдать должное своим Родителям (именно с большой буквы): в каждый визит в Минск они везли целый чемодан, такой огромный, серый, у всех такие были, книг. Моя мама преподавала в вечерней школе историю и обществоведение, так продавец книжного магазина была ее ученица, добирала, так сказать, знания. И всегда оставляла ей все новинки. Сколько прекрасной литературы мои родители купили, прекрасных альбомов по искусству! Мама в Минске преподавала эстетику. Особенно мне запомнился двухтомник В.М. Шукшина, которого я зачитала до дыр.

Александр Очеретний. Чемодан этот называли «Гроссгермания».

Юрий Воронежцев. Папа называл их «оккупационные». У мамы в подвале до сих пор их стоит несколько штук. И у меня в гараже пара… Через пару лет попал в полукапиталистическую Югославию. И в Новом Саде увидел рай в моем тогдашнем представлении — магазин грампластинок. Там свободно продавались за 2−3 рубля в эквиваленте диски, которые стоили у нас от 40 до 100 рублей! Я купил дюжину на весь обмен (а в Югославию меняли всего 30 рублей, так же, как в капстрану). И главное, все диски пропустила таможня! Они до сих пор стоят на полке, хотя «вертушка» давно сломалась. И они молчат.

Марина Куновская. «Но ковров все же везли больше. У бабушки была соседка, чей муж долго служил в ГДР прапорщиком. Вся жизнь соседки, казалось, была посвящена просушиванию на веревках несметных запасов ковров и перин, вывезенных из мест службы мужа. На мой детский взгляд, в этих изделиях не было ничего особенного, и я недоумевала, зачем они привезли сюда столько барахла».

Не всем везло с коврами и хрусталем: это в основном касалось тех, кто жил за границей подолгу. Остальные довольствовались сувенирами: ручкой, в стеклянной вставочке которой плавала то одетая, то раздетая барышня; свистящими брелоками для ключей; банкой чешского пива или бутылкой гаванского рома, солеными орешками — опять же в банках. Обладание каждой из этих вещей незаметно поднимало престиж советского человека.

Вот воспоминание Веры Поглазовой: «Американские посылки от каких-то их благотворительных организаций. Помню, что в нашей семье их было несколько, с продуктами питания — красиво упакованные пакеты и коробки. Хорошо запомнились длинные железные баночки красного цвета с солеными орешками. Эти баночки потом долго использовались для ручек и карандашей. А вкус, запах соленых орешков почему-то остался на всю жизнь. Это была — ЗАГРАНИЦА».

Однако главное — все же не дефицитные вещи и не «красивая жизнь», которая в гарнизонах вряд ли была такой уж красивой. Заграница была зеркалом, искривляющим или, напротив, идеализирующим наше бытие. Главное в Загранице — ее недостижимость.

Змицер Бейнарт-Саладуха. «Одно из первых серьезных разочарований — когда я лет в 11 бесповоротно понял, что индейцем мне не быть ни при каких стараниях. Я уже советский белорус с селедкой на шее (так почему-то назывался у нас пионерский галстук), и это приговор пожизненный. А ведь несколько лет я точно знал, что я — могиканин. Не гурон (упаси Мониту!), не навахо и даже не сиу, при всем моем уважении… Советский белорус, без перьев, томагавка и трубки мира… Какие мокасины, какая скво, о чем вы говорите?! Представляете масштаб трагедии?! Я даже подарил кому-то во дворе свой лук и стрелы… А еще через пару лет я впал в некое подобие депрессивного цикла, представляя себе небольшой земной шар, который Жюль Верн предлагал обогнуть за какие-то 180 дней… И я глубоко и мучительно страдал от обреченного понимания: как советский белорус я никогда (!) не увижу ни Франции, ни Японии, ни Австралии, ни прерии моей индейской… Не увижу. Никогда. Меня туда не пустит моя Родина… Как же раньше, до революции, до войны это удавалось людям? Миклухо-Маклай, Семен Дежнев, да тот же Максим, будь он неладен, Горький?! Почему у них не было, а у меня есть эта неумолимая железная занавеска? Как же так фатально вышло, что сейчас кругом враги? Так во мне впервые поселилось ощущение вселенской несправедливости. И естественный интерес ко всему, чего мне никогда не увидать, не осязать, не ощутить. Это и архитектура, и музыка, и ландшафты, и всё-всё-всё… И джинсы, и жвачки, и сигареты, чего уж там… И позднее — друзья-иностранцы. Со мной охотно дружили все мои однокурсники-„неокоммунисты“. Из Индии, Бангладеш, Непала, Мадагаскара, Кубы, Эквадора, Панамы, Коста-Рики, Доминиканы… Скорее всего, потому что мой интерес к ним был не алчным, не джинсово-пластиночным, а просто жадным интересом человека, которому так хотелось невозможного. Просто увидеть мир».

Лев Русов. Мальчик и море
Лев Русов. Мальчик и море

А потом мы его увидели, мир. В следующей части «Советской Атлантиды»: то, какой Заграница реально представала перед нами: глазами жителей советских воинских гарнизонов, туристов, эмигрантов.

Ждите продолжения!

Проект «Советская Атлантида» напомнит вам Советский Союз, каким он был не в строках указов и не в первомайских демонстрациях, не в расстрельных списках и не в лозунгах — а в реальной жизни реальных людей. Не станем ни прославлять, ни ненавидеть советскую Атлантиду. Просто вспомним ее, чтобы понять себя.

«Советская Атлантида». Все выпуски >>>