Юлия Чернявская,

Тема сегодняшней нашей программы сформулирована как "Велик-могучий русский языка". Это цитата из пародии Александра Иванова. Меня уже даже поправили на форуме, потому что в оригинале фраза звучит "Велик могучим русский языка!", но называть программу так, согласитесь, немного странно. Тем не менее я благодарна тому, что вы активно включаетесь в наши с вами разговоры.



Гости сегодняшней программы – Борис Юстинович Норман, доктор филологии, лингвист, профессор БГУ, автор очень большого числа книг, и Алишер Шарипов, кандидат философии, востоковед-лингвист. Сегодня мы побеседуем о том, каким языком мы разговариваем. Не будем сегодня касаться больной темы белорусского языка: в своих программах я много говорила на эту тему, и обо многом в связи с ним еще предстоит поговорить.

Напомним, Борис Норман предлагает всем желающим языковую игру. Найдите самые остроумные толкования известных слов! Условия тут, толкования участников тут.

Внимание! У вас отключен JavaScript, ваш браузер не поддерживает HTML5, или установлена старая версия проигрывателя Adobe Flash Player. Загрузите последнюю версию флэш-проигрывателя.

Скачать аудио (33.18 МБ)

Внимание! У вас отключен JavaScript, ваш браузер не поддерживает HTML5, или установлена старая версия проигрывателя Adobe Flash Player. Загрузите последнюю версию флэш-проигрывателя.

Скачать видео

Итак, поскольку мы говорим преимущественно на русском языке, я задумалась о том, как мы это делаем. Более того, поскольку язык в какой-то мере отстраивает картину мира общности и человека, интересно, какого человека отстраивает наш язык?

Борис Норман (Б.Н.): Язык в самом деле приводит в порядок ту реальность, в которой мы живем, с которой имеем дело, систематизирует ее, раскладывает по полочкам, помогает нам ее осваивать и усваивать – это легко доказать. Кроме того что язык каким-то образом систематизирует этот мир, он еще подгоняет его под нужды человека, немножко его приукрашивает, немножко приспосабливает к тому образу мира, каким его хотел бы видеть человек. Приведу два или три примера.

Сейчас в средствах массовой информации мы часто встречаем выражение "правительство Москвы", "правительство Красноярского края". Двадцать лет назад такое сочетание было исключено: правительство в стране было одно. А сейчас, извините, чиновнику какого-нибудь Красноярского края вместо того, чтобы называть себя завотделом городской управы, выгодно называть себя министром. Значит, язык как бы немного приукрашивает эту картину, делает ее более приятной для человека.

А вот пример обратный. Например, случилась какая-то катастрофа, и мы слышим в эфире: "Состояние пострадавшего стабильно тяжелое". Слово "стабильно" призвано успокаивать того, кто слушает эту передачу, хотя, по сути, "стабильно тяжелое" более тяжелое, чем просто тяжелое. Но когда мы слышим о стабильности, кажется, что хотя бы что-то хорошее здесь есть.

И последний пример, чтобы не слишком тянуть на себя одеяло, - магазин или фирма, которая продает ритуальные услуги. Это какие услуги – свадебные или каких-то других ритуалов? Нет – это магазин похоронных принадлежностей. Но мы не хотим говорить "похоронных", мы говорим "ритуальных". Таких примеров, когда язык приукрашивает нашу жизнь, можно привести очень много.

Один современный немецкий лингвист написал в свое время известную работу "Лингвистика лжи". И он в этой работе говорит, что язык вынужденно врет, потому что его к этому подталкивает общество.

Алишер Шарипов (А.Ш.): Развивая идею Бориса Юстиновича по поводу приукрашивания, хочу заметить, что это очень типичный прием в так называемом НЛП – нейролингвистическом программировании, когда вещи переназываются таким образом, чтобы слушатель хотел их услышать, чтобы человеку было приятно их услышать.

То есть язык продает себя.

А.Ш.: Язык продает того, кто на нем говорит. Язык – это трансцендентная реальность, очень слабо уловимая и вообще в некотором смысле искусственная. Есть речь, есть некие законы, по которым мы говорим, и эти законы мы, угадывая, называем языком. По поводу картины мира я могу привести пару примеров, сравнивая, например, русский язык с вьетнамским. Сам я убежденный сторонник так называемой гипотезы лингвистической относительности Сепира-Уорфа, которая предполагает, что не мы используем язык, а язык говорит через нас, то есть мы можем помыслить только то, что есть в языке. Самый простой пример, который знаком всем, - это китайское понятие "тси" (более распространенная транскрипция "ци". – Ю.Ч.), которое стало популярным в боевых искусствах или медицине. Как только ни пытались его переводить: и энергия, и сила, и пневма, и эфир – это не работает. Русский и европейские языки по этому понятию проскальзывают, потому что "тси" - это то, из чего состоит все в мире, истончаясь в духовной сущности и уплотняясь в материальные объекты. На этом понятии основана китайская система медицины, которая нам кажется либо шарлатанской, либо магической. Для китайца же она – абсолютная практика. В этом смысле Китай живет в другой картине мира.

И еще пример, немножко забавный, связанный с вьетнамским языком, поскольку в последние годы я жил во Вьетнаме и когда-то занимался этим языком. Во вьетнамском нет системы личных местоимений: нет "я", нет "ты", нет "он" или "она". Называя себя в диалоге, люди употребляют термин родства. Сейчас я себя называл бы, скорее всего, племянником, а Бориса Юстиновича дядюшкой, а вы, Юля, были бы старшей сестрой, а я – младшим братом, либо тетушкой, а я племянником.

Мне больше нравится первый вариант.

А.Ш.: Вот поэтому я бы его и использовал, потому что я должен еще учитывать, что вам понравится. Эта система закрепляет абсолютное уважение к возрасту: невозможно себе представить агрессии по отношению к старшему во вьетнамском обществе.
Дядюшка всегда старше, и он прав – ты его уже назвал дядюшкой.

То есть на улице видишь любого человека, на пятнадцать лет тебя старше, и называешь его дядюшкой?

А.Ш.: Или старшим братом – ведь возраст иногда не определить, ты уже смотришь по ситуации.
И очень любопытно, что это переключение происходит в твоей собственной голове мгновенно. Например, ситуация: вьетнамцы очень безалаберно водят транспорт. Едешь, и какой-нибудь "дядюшка" тебя подрезает. Первая реакция – это хорошенько выругаться по-русски. А потом, когда ты начинаешь ему что-то кричать по-вьетнамски, ты против собственной воли говоришь: "Дядюшка, зачем же вы так сделали?", потому что выругаться на старшего невозможно – язык не позволяет.

Тогда у меня возникает резонный вопрос: какие функции язык и речь исполняют в обществе помимо того, что служат средствами общения и сообщения? Одно понятно - стратификация. А еще?

Б.Н.: Можно я начну с маленького дополнения по отношению к моему племяннику или младшему брату? Вы думаете, в русском языке нет таких средств для проекции социальных отношений на родственные? Есть, сколько угодно. Смотрите, простая конструкция. Я могу сказать: "Он тебе кто?". И вы ответите: "Он мне брат, он мне отец, он мне племянник, он мне седьмая вода на киселе". И нельзя сказать, предположим: "Он мне милиционер" или "он мне контролер".

Ну почему же? Многие мужья могут сказать о своей жене: "Она мой контролер", и наоборот.

Б.Н.: "Она мой контролер", но не "Она мне контролер". Дательный падеж играет очень тонкую роль в сигнализации родственных отношений. И теперь я спрошу: а можно ли сказать "Он мне учитель", "Он мне сосед"? Начинается очень тонкая игра в русском языке, потому что это не чужой человек, но и не брат, не дядя, где очень легко этот дательный падеж употребить. Мы даже не подозреваем, какие тонкие вещи может выразить язык по отношению к тому, как человек входит в общество.

А теперь я попробую ответить на ваш следующий вопрос о том, какие функции у языка есть. Я думаю, что функции у языка – более или менее одни и те же с момента формирования человеческого общества. Но их соотношение, их распределение может меняться. Примерно лет сто назад антрополог Бронислав Малиновский, наблюдая поведение новозеландских или австралийских аборигенов, заметил, что они весь день трудятся, что-то делают, а вечером сядут у костра и начинают рассказывать о том, что они сегодня делали, как это было хорошо или плохо. Это был, казалось бы, разговор ни о чем – "фатический", как мы называем. На самом деле, это разговор был о том, что я вхожу в этот коллектив, я хочу оставаться членом этого коллектива, я немножко регулирую отношения между членами этого коллектива. И сегодня эта фатическая функция приобретает корпоративный характер: образуются некоторые сообщества – профессиональные, по интересам, в интернете, - для которых использование языка оказывается на первом месте. Это сигнал "я ваш, я свой".

Вероятно, так было всегда, потому что человек, который говорил "ложит", в группу моих друзей, студентов гуманитарных специальностей, войти не мог по определению. Я, кстати, думаю, что это был мерзкий снобизм с какой-то точки зрения. Это как у китайцев, у которых считалось, что человек, не владеющий каллиграфией, - это человек плохой. "Ложит" - это уже недостойно.

Сейчас мне бы хотелось послушать мнение еще одного нашего участника, частого эксперта наших программ, Константина Михеева, филолога, поэта, журналиста. Он расскажет нам о том, как выглядит наш язык в публичном пространстве – как разговаривают в политической сфере, газетно-журнальной и так далее.

Внимание! У вас отключен JavaScript, ваш браузер не поддерживает HTML5, или установлена старая версия проигрывателя Adobe Flash Player. Загрузите последнюю версию флэш-проигрывателя.

Скачать видео

Константин Михеев: Трагическая раздвоенность механизмов социальной коммуникации в постсоветских странах связана с тем, что на один новояз – советский – наложился другой – международный, английский в своей основе. По советской привычке мы очень долго переоценивали тот старый самодельный, пролетарский новояз версии 1.0 с чувством глубокого удовлетворения и единодушным одобрением масс. Между тем новояз версии 2.0 на базе английского разрабатывался гораздо серьезнее. Достаточно вспомнить 1940-е, когда в Англии реализовывался проект лингвиста Чарльза Кея Огдена – Basic English, базовый английский из 850 слов. Как правило, публичная речь сегодняшнего белорусского политика, журналиста, общественного деятеля – это плохой перевод с непонятного бейсик-инглиш на недоученный советский новояз.

Официоз обычно опровергает сам себя чисто логическим путем. Вот, например, БелТА, главное информационное агентство страны: "Обстановка в Беларуси непростая. Поднялись цены, появились вопросы с валютой. Но эти сбои никак не связаны с пороками нашей системы развития". То есть у нашей системы развития не какие-то частные легкоустранимые недостатки, а врожденные пороки. Собственно, и частные недостатки, и врожденные пороки государственных изданий проистекают из недр самой белорусской демократии. Вчитаемся в название официального документа: "План мероприятий Комитета по здравоохранению Мингорисполкома по реализации плана мероприятий, направленных на противодействие втягиванию молодежи в деструктивную деятельность, в организациях, подчиненных Комитету по здравоохранению Мингорисполкома". План мероприятий по реализации плана мероприятий. Деструктивные организации почему-то подчинены Комитету по здравоохранению Мингорисполкома, и он с ними же и борется.

Или другая цитата: "Первый белорусский профессор географии родился в 1891 году в Могилёвской области". Заметьте, только на Могилёвщине младенцы рождаются профессорами географии. Или возьмем региональные СМИ: "Курсы будут бесплатными. Однако небольшую сумму за каждое практическое занятие пенсионерам все же надо внести".

Если официоз отрицает сам себя через канцеляризмы, через общую синтаксическую унылость, то альтернативная общественная мысль, наоборот, склонна к ложному пафосу и избыточной эмоциональности: "Революционная волна с Северной Африки докатилась до восточной границы ЕС эхом о фундаментальной важности прав человека". Знаете, это как у Ильфа и Петрова: "Волны стремительным домкратом ударялись о берег". Или другой текст: "В районы, где есть радиация, проведут еще и газ". По существу, это просьба ко всем людям доброй воли признать газификацию Полесья актом геноцида со стороны тоталитарного режима. В одной точке вся эта внутримозговая антифада смыкается с государственными медиа, с их сокровенной мечтой о массовом оргазме в ритме строевого шага. Госмедиа идут путем вербальной алексии – это такое нарушение понимания фраз или отдельных слов в психиатрии. Независимые медиа – путем шизофазии, отсутствия смысловой связи между словами при видимом сохранении правильной грамматики. А мы, потребители медийного продукта, реагируем на все это на форумах и в комментариях инстинктивным неприятием. Читатель тоже идет деструктивным путем, хотя и своим. Он, во-первых, перестает читать либо ограничивает реакцию на прочитанное стандартными "+100500", "превед, медвед", "первонах".


Б.Н.: К сожалению, наш разговор начинает касаться не столько проблем языка, сколько проблем общества. Я напомню слова одного белорусского политика лет двадцать назад, который говорил: "Кто как хотит, так и говорит". Мы выросли в социалистическом обществе, и нас учили, что каждая кухарка должна уметь управлять государством, не добавляя к этому, что эта кухарка должна очень долго учиться. И вот сегодняшнее состояние языка, речи в нашем обществе показывает иногда, к сожалению, те общественные беды, с которыми мы имеем дело. Язык оказывается очень симптоматичным, он может показывать болезни нашего общества.

А.Ш.: Если мы говорим о функциях, то надо заметить, в какой функции использовал язык Костя Михеев в своем блестящем монологе, - ведь это метафункция, метаязык. Это язык, рассуждающий о языке. А блестящий критический очерк – этот подход ведь недоступен большинству аудитории: для того чтобы так оценивать и анализировать язык, нужно из него выйти, а это очень нелегко. Для этого нужна определенная подготовка и определенный запас знаний и прочности, знание других языков, знание стратегии работы с языком, абстрагирование от языка. А я убежден, что большая часть тех примеров без Костиной помощи оказалась бы ничем не примечательной для широкой публики. Эта функция, конечно, тоже интересна.

Когда я работал в рекламе, у меня был опыт работы копирайтером. Я размышлял о том, что неплохо было бы людям не только рекламу посылать в виде сообщений, но и делать некие передачи, позволяющие им рассуждать о рекламе, то есть учить людей этому метаязыку, чтобы они более критично относились к медийной действительности.

А можно пример, чтобы люди могли критично отнестись и понять, о чем вы так красиво рассуждаете?

А.Ш.: Примеров масса. В рекламе есть несколько стандартных продающих ходов – это секс, опасность, дети. Если человек умеет анализировать рекламное сообщение, раскладывать его на компоненты, то оно теряет силу.

То есть вы создавали рекламу и хотели, чтобы реклама теряла силу.

А.Ш.: Я хотел, чтобы люди знали об этой стороне дела тоже, и это, конечно, было утопическое желание, потому что вряд ли кто-то позволил бы появиться такой передаче.

Кстати, вы говорите: секс, дети, женщина, лежащая на софе, красивая жизнь – все это сразу же навевает грезы гламурного образца. Я вспоминаю, что пишет замечательный лингвист Максим Кронгауз: за последние двадцать лет мы пережили три волны языковых трансформаций. Первая из них была "блатнизация", вторая - "профессионализация" и третья – "гламуризация". Это так, или все-таки существуют еще какие-то волны?

Б.Н.: Я думаю, что независимо от того, как эти волны называть, все они фактически работают на имидж человека, все они позволяют человеку лучше себя продать. Что такое "блатнизация"? Когда человек употребляет в своей речи блатной жаргон, "феню", то он говорит: "Я сильный, у меня за плечами вот такие люди стоят, "крыша". Он повышает свой рейтинг словами. Когда человек использует профессионализмы – например, компьютерщик никогда не скажет "программа", а скажет "прога" или еще как-то, – он тоже повышает свой рейтинг, говорит: "Я специалист, я продвинутый, я выше вас". Когда человек использует какие-то слова из области гламура, то он опять-таки говорит: "Я богат, я элита. У меня дом на Рублевке или на улице Пулихова".

А у нас улица Пулихова признак гламура?

Б.Н.: Когда-то она была такой. В каждом городе есть свой элитный район, и если ты в нем живешь, то это немаловажный плюс, бонус тебе наряду со словами, которые сигнализируют, что ты принадлежишь к определенному слою.

Вы знаете, гламуризация как раз касается, скорее, не столько элиты – элита как бы играючи задает какой-то тон. Допустим, такое удивительное существо как Сергей Зверев задает тон для каких-то там мальчиков или девочек – я даже не знаю, для кого он задает этот тон. И мальчики-девочки начинают копировать эту игровую по своей сути фигуру. А "блатнизация", "профессионализация", "гламуризация" очень различны по сути. "Блатнизация", например, - это упрощение языка, это функция демократизации языка...

А.Ш.: Я бы согласился с Борисом Юстиновичем – это действительно престиж языка зоны как языка сильных, который был легитимирован после распада Советского Союза. Он был негласно признан в период существования Советского Союза, но когда на сцену вышли первые бандиты, называвшие бизнесменами, они на этом языке как раз и несли новую поп-культуру.

Алишер, но когда президент дружественной державы говорит "мочить в сортире" - это что он имеет в виду?

А.Ш.: Это он сорвался.

Б.Н.: Он заигрывает с публикой, ему нужен более широкий электорат, чем тот, с которым он реально имеет дело. Ему нужно, чтобы люди с пивными кружками или с отмычками поняли, что он свой.

Но он потеряет другой электорат, более грамотный.

А.Ш.: Это маленькая часть, наверное, слишком маленькая.

Б.Н.: Я боюсь, что та аудитория шире. И вообще, это прокол, ошибка.

А.Ш.: Я думаю, что это был элементарный прокол – спичрайтер этого не писал.

Так или иначе, но язык все-таки демократизируется, к моему глубочайшему сожалению. Я имею в виду все эти разговоры о том, что надо проводить реформу орфографии с "брошюрой" и "парашютом" через "у". Когда-то, как говорят, Николай І тоже хотел провести реформу и думал о том, чтобы упразднить букву "ять", но был остановлен Гречем, который на вопрос о том, зачем эта буква нужна, ответил, что она нужна для того, чтобы отделять грамотных людей от неграмотных. Когда я приводила в пример наше отношение к человеку, который говорил "ложить", - это была форма упразднения буквы "ять" с его стороны, и нам такой человек был "не свой". А я смотрю, как говорят наши студенты и люди, получившие высшее образование. Вот Борис Юстинович мне рассказал дивную историю про свой диалог со студенткой.

Б.Н.: Могу его воспроизвести. Я на экзамене сделал студентке замечание. Она все время говорила что-то вроде "ложит", я сказал: "Так неправильно". Она пожала плечами и сказала: "Каждый человек говорит, как ему удобнЕй". Я просто развел руками – мне нечего было больше сказать.

Филологический факультет Белорусского государственного университета.

Б.Н.: Увы, увы.

Представляете, как говорят студенты технических специальностей? Мы видим, что грамотность, наслаждение языком и речью, - это все как бы уходит за ненадобностью. Каждый говорит, как ему "удобнЕй". Почему это происходит?

Б.Н.: Я бы сказал, что происходит переоценка ценностей, - это самый простой ответ. Люди раньше знали, что образование в жизни необходимо, но когда в 90-е годы появились вполне благополучные, состоятельные люди, не имеющие образования, иногда даже не получившие среднего образования, то это все увидели и поняли, что не стоит, как говорит сегодняшняя молодежь, "сушить мозги" пять лет.

Она так не говорит, она говорит "париться".

Б.Н.: Видите, я отстаю от молодежи. Так вот, зачем мне "париться", если я того же успеха могу добиться значительно быстрее?

А.Ш.: Тут речь о стандартном языке, а стандартизация языка – это долгий процесс, который проходил в словарях, в системе образования, в кабинетах ученых, и потом поддерживался как огонь в очаге на должном уровне определенными структурами, прежде всего медийными. В советское время ими были пресса, телевидение, литература и редакции, которые редактировали тексты, прежде чем их публиковать. Это был мощный аппарат, и он создавал в головах людей те языковые структуры, которые считались нормативными, и они же считались престижными. А теперь престиж вообще стал, как мы только что сказали, уточняться. Престижным стало разбираться в моде, говорить на языке сильных – на "фене" или на профессиональном языке, используя жаргонизмы.

Что касается медийного пространства, оно ведь очень сильно изменилось, мы не должны этого забывать. С появлением интернета и текстовых сообщений в телефоне мы стали обращаться к такой странной форме полуписьменной-полуустной речи, которая позволяет писать как говорим, - быстро, и реагировать быстро, не дает времени подумать. Но в то же время это пишется. Очень часто в такой же форме выходят экспресс-анонсы, новости – это создано быстро и это должно быть быстро донесено. Там некогда думать о "ложить" и "класть", там некогда думать о знаках препинания. Прописные буквы отсутствуют, пропускаются глаголы, сокращается набор прилагательных до ярких и сильных, возникают сокращенные формы приветствия и прощания. С этим ничего не поделать, потому что письменная форма таким магическим образом легитимирует этот язык, он становится нормативным.

Раз написали, значит, это существует. Главный пример – олбанский язык. Правда, говорят, он выходит из моды, но я четко понимаю, что олбанский язык придумали люди очень грамотные, потому что в нем есть какие-то закономерности – сделать все допустимые ошибки.

А.Ш.: Поначалу виртуозное пользование этим языком было игрой интеллектуалов.

Вам нравится олбанский язык, Борис Юстинович?

Б.Н.: Как игра умных, образованных людей очень нравится, хотя я не настолько продвинут, чтобы участвовать в этом. Но когда эта игра стала вовлекать широкие массы неграмотной молодежи, а олбанский язык – это молодежное явление, то я от этого отстранился.
"Демократизация" значит "онародливание", если коряво перевести на русский язык. Но народ и так говорит на языке – что же меняется? Речь идет о демократизации литературной нормы, то есть того стандарта, как совершенно правильно сказал Алишер, который является для всех обязательным и рекомендуемым. Он начинает заметно сближаться с разговорной речью, которая, в принципе, почти не подлежит нормализации.

Чуть позже у нас будет ролик Николая Щетько, редактора ресурса IT.TUT.BY, а сейчас я хочу, сославшись на него, привести пример, который он вчера мне прислал. Он мне прислал приглашение на Международную специализированную выставку-форум, которая называется RECYCLING (там есть и надпись якобы по-русски "РЕЦИКЛИНГ"). 21-23 сентября этот самый RECYCLING будет проходить в выставочном зале. Я не в силах была понять, что такое "рециклинг", а когда посмотрела программу, то увидела, что всюду написано "переработка". То есть речь идет об элементарной переработке. Почему слово "переработка" в заголовке – не комильфо?

Б.Н.: А "комильфо" - это на каком языке?

А "комильфо" - это уже давно по-русски. Правда, я боюсь, что никто не понимает исходное значение этого слова.

А.Ш.: "Рециклинг" - это немножко странное транскрибирование с английского. Имеется в виду "ресайклинг", вторичное использование отходов. Об этом мы уже сказали – это тот самый престиж всего англоязычного, подчеркивание своего имиджа знающих, принадлежащих к этому сообществу посвященных. Посвященные словами "переработка" не пользуются, потому что это слово не очень понятное, многозначное – чего переработка, куда?

А зачем, если есть хорошее, правильное слово – "переработка, вторичное использование", и оно потом все время используется?

А.Ш.: Потому что менеджер по клирингу уважает сам себя больше, чем уборщица, даже несмотря на ту же зарплату.

Менеджер по клирингу – это уборщик. А какие есть еще профессии?

А.Ш.: Мерчендайзеры – это те, кто связан с расстановкой товаров на полках. Вообще, это загадочные слова, но поскольку мне приходилось работать в креативе копирайтером, я с этой лексикой немного знакомился. Очень много экономической терминологии остается для меня загадочной, пока ее не переведут.



Какие, например?

А.Ш.: Хеджирование фьючерсов. И вы знаете, я с уважением думаю: хеджирование фьючерсов – это вам не что-нибудь, это хеджирование фьючерсов.

По-моему, Роман Якобсон выделял магическую функцию языка. Вот это и есть магическая функция.

Б.Н.: Престиж иностранного слова на Руси всегда был велик. Мы ведь всегда гостей угощаем лучшим, что у нас есть, мы говорим: "Это иностранец, с ним нужно особое обхождение". Точно так же и иностранные слова чуть-чуть приподнимают нас в собственных глазах. Но не всегда иностранное слово так уж не нужно. Вы говорите: есть родное слово, а иногда это родное слово чем-то плоховато. Я приведу пример – может быть, не лучший, но он мне сегодня пришел в голову. Вдруг начинает распространяться слово "парфюм" вместо слова "духи". Хорошее слово "духи", но образуйте от него прилагательное. Я не могу. А "парфюмный" - сколько угодно.

Скажем, были грампластинки. На их место пришли диски, и появляется "дискография", "дисковод". А попробуйте от "грампластинки" образовать "дисковод". "Грампластиноковод"?

Это называлось "проигрыватель".

Б.Н.: И "проигрыватель" тоже не легкое слово. Вообще мне кажется, что паниковать по случаю обилия заимствований не стоит. Во-первых, в истории русского языка такие периоды были, и, слава Богу, язык как мощная система их переварил, усвоил. А во-вторых, язык – действительно очень богатая, мощная система, и если на нем говорят миллионы людей, то такие вкрапления, вторжения иноязычных заимствований – это еще не беда. Вот когда язык маленький, малочисленный, тогда каждая болячка для него чревата разрастанием в болезнь.

Я заметила еще одну черту, явно западную – обращение к женщинам и мужчинам полными именами. Есть имена, которые хорошо и правильно звучат и не вызывают внутреннего протеста. Например, Сергей. Но когда к человеку обращаются, например, "Юрий" или "Константин" - у меня возникает внутреннее сопротивление. Требуется отчество. И сразу же вспоминается старая миниатюра: "Нормально, Григорий. – Отлично, Константин". Это было смешно не только потому, что герои пили, а потому что для пущего уважения друг к другу эти два забулдыги обращались друг к другу этой нелепой полной формой. Я права, что это опять-таки западная форма? И мне немножечко жалко отчеств.

А.Ш.: Могу вспомнить такой пример работы этой формы без отчеств – демократизация отношений между преподавателями и студентами. Когда-то мне довелось работать в Европейском университете в Петербурге, и там – поначалу меня это удивляло, а потом я понял, что это норма – было принято обращение к преподавателям, особенно на факультете социологии и политологии, именно по именам без отчества. Это позволяет студенту приблизиться к преподавателю со своим вопросом, проблемой или мнением, которое не совпадает с мнением преподавателя. Когда ты называешь человека по имени-отчеству, есть некий ступор не согласиться, а если просто имя, то как-то проще не согласиться и вступить в полемику.

Насколько я знаю, вы пытались это использовать у нас, в отечественных пенатах, и у вас плохо получилось – в том плане, что были недовольные.

А.Ш.: Среди студентов таких недовольных, насколько я помню, не было. Просто некоторым это было неловко поначалу. Во-первых, это им грозило срывом – они могли перейти на ту же самую форму обращения с другими преподавателями и были бы биты. Но некоторые вполне быстро привыкли, и как-то у нас все получалось.

Борис Юстинович, а как бы вы отнеслись к тому, если вас бы начали называть по имени студенты?

Б.Н.: Когда я работал в Соединенных Штатах, то это было нормой. Можно еще "профессор" - был такой вариант.

Скажу вам честно, мне тоже нравится обращение к себе без отчества, но меня смущают некоторые имена, которые из этого как-то вываливаются. Как-то это звучит странно – по-русски, но не по-русски.

Б.Н.: В каждом языке есть свои правила обращения и свои правила образования деликатных, вежливых, уменьшительных имен. В русском языке ситуация очень сложная. Казалось бы, язык не самый сложный, но я могу обратиться по-русски "ты, Саша", могу сказать "вы, Саша", могу сказать "вы, Александр Иванович", могу сказать "ты, Александр Иванович". И каждое из этих обращений предполагает определенный предыдущий опыт. Более того, от каждого имени нельзя автоматически образовывать положенное количество уменьшительных имен. От имени "Анна" словарь фиксирует примерно сорок уменьшительных имен, а от имени "Кирилл" - всего три или четыре. Точно так же есть имена, которые плохо употребляются в полной форме. Это очень тонкая сфера.

Мы затронули профессиональный жаргон и профессионализацию нашей речи и языка. Я хочу предоставить вашему вниманию небольшой ролик, где будет говорить редактор ресурса IT.TUT.BY Николай Щетько.

Внимание! У вас отключен JavaScript, ваш браузер не поддерживает HTML5, или установлена старая версия проигрывателя Adobe Flash Player. Загрузите последнюю версию флэш-проигрывателя.

Скачать видео

Николай Щетько: Язык айтишников, или компьютерных интернет-специалистов – это вещь в себе. Наверное, он вобрал в себя больше всего различных слов из английского и других языков. Поэтому достаточно сложно неподготовленному человеку понять диалог, например, сисадмина с программистом или веб-мастера с кодером. Кстати, эти слова тоже не каждый человек с ходу поймет. Веб-мастер, например, - это тот, кто управляет веб-сервером, интернет-сервером или, чтобы совсем было понятно, сервером в сети Интернет, то есть специальным компьютером, который отвечает на запросы пользователя. Вот, например, фраза: "Сервер пингуется?". – "Вполне может быть, что с ним глюки. Ребята в пятницу страшный баг нашли именно с этой версией. Причем, долго мануал курили и с бубном плясали. Ты погугли или так глянь, кто-то из наших даже фейсбучил". Понятно, что многие слова для неподготовленного пользователя, или юзера, как его называют на IT-жаргоне специалисты, непонятны. Или, например, сисадмин, человек, главный по "железкам" в компании, спрашивает у своего друга, тоже сисадмина: "А ты точно уверен, что у тебя винт сдох, а не контроллер на мамке? Ты, может, тыкни в другой USB-бокс или через внешний, и проверь". Опять-таки сложно сходу понять, что такое "винт", "мамка". Не все знают, что винт – это накопитель на жестких магнитных дисках, или винчестер, или жесткий диск. Не все знают, что мамка – это системная плата компьютера. Но сисадмины друг друга понимают. Или, например, интернетчики могут запросто друг к другу обратиться: "Рефрешни эту страничку в браузере еще через час, надеюсь, траблы будут пофикшены, а если не пофиксятся, скидывай мне в аську". Слово "браузер" кто-то где-то слышал – это специальная программа для просмотра интернет-страниц, "рефрешить" - это явная калька с английского, "аська" - это интернет-пейджер. В общем, каждое из этих предложений представляет собой большую сложность для тех, кто нечасто сталкивается с IT-жаргоном. В целом компьютерный сленг очень много слов вобрал в себя из английского языка, каким-то образом их русифицировал, но специалисты весьма успешно на этой иногда гремучей смеси русского, английского языков и непонятных международных терминов общаются, умудряются понимать друг друга и ведут наш мир к успеху.

Б.Н.: Я, конечно, не понял ничего в компьютерной терминологии, но я очень хорошо понял, что передо мной образцы профессионального жаргона. Это совершенно неизбежное, очень нужное явление, потому что, во-первых, так специалисты быстрее понимают друг друга, во-вторых, они демонстрируют то, что они специалисты, а непосвященному сюда нечего и лезть. Явление старо как мир, и если вы позволите, я приведу одну цитату из книги французского языковеда Жозефа Вандриеса: "Знать имена вещей – значит, иметь над ними власть. Знать название болезни – это уже наполовину вылечить ее. Нам не следует смеяться над этой первобытной верой: она живет еще в наше время, раз мы придаем значение форме диагноза. Приходит больной: "У меня очень голова болит". Доктор: "Это цефалгия". – "У меня плохо работает желудок". – "Это диспепсия". А больные чувствуют себя уже лучше только от того, что представитель науки знает название их тайного врага".

А.Ш.: Абсолютно согласен: профессиональный жаргон облегчает жизнь. Занятно, что попытки перевода с этого жаргона оказывались в тупике, потому что когда "аську" перевели как "интернет-пейджер", то ведь и "интернет", и "пейджер" - это слова из того же самого жаргона. Неизбежно мы очень загромоздим коммуникацию, если попытаемся все эти слова описать русскими прилагательными с группами существительных, и все равно увязнем, все равно чего-нибудь да не найдется, и придется использовать заимствования.

Я так поняла, что демократизация языка вызывает у нас некоторые опасения, профессионализация не вызывает никаких опасений. И наконец, третья черта – гламуризация. Когда я искала видеоматериал для прояснения того, о чем мы будем говорить далее, я сразу отказалась от гламурных див, знаменитых в узких и широких кругах. Я решила взять просто девочку.

Б.Н.: Это действительно то, что мы видим и слышим каждый день, а по сути, конечно, - крайне убогая, примитивная, выхолощенная в смысловом отношении речь.

А.Ш.: Я бы сказал, что там доминирует та самая фатическая функция, которую мы сегодня уже упоминали, вот эти слова "я вам, да, ну, как это вот, ну". Ведь язык в этот момент не перестает работать, как говорил Хайдеггер. Он в этот момент просто работает вхолостую, на нейтральной передаче мотор крутится. Я думаю, что представитель этого поколения, этой субкультуры общается по большей части на уровне фатической функции: там не происходит обмена информацией, содержательность сообщения стоит на месте.

Внимание! У вас отключен JavaScript, ваш браузер не поддерживает HTML5, или установлена старая версия проигрывателя Adobe Flash Player. Загрузите последнюю версию флэш-проигрывателя.

Скачать видео

Я слышу такую речь постоянно, и у меня ощущение легкой ненормальности. И вот еще два симптома легкой ненормальности языка, речи, легкой ненормальности общества я тоже хочу представить в роликах. Первая – это то, что неполиткорректно, не так изысканно можно назвать словесным поносом. И второе – это словесная нищета. Мне почему-то кажется, что эти две крайности занимают все более явное место в жизни общества, и, наверное, таким образом люди мыслят.

Я часто слышу такую речь. Борис Юстинович, вы тоже, наверное.

Б.Н.: Еще бы! Я живу в этом городе, езжу на общественном транспорте, я это слышу каждый день, но в принципе все то, что она сказала, можно уложить в одно простое предложение.

Внимание! У вас отключен JavaScript, ваш браузер не поддерживает HTML5, или установлена старая версия проигрывателя Adobe Flash Player. Загрузите последнюю версию флэш-проигрывателя.

Скачать видео

"Дорог не подарок, дорого внимание". А зачем она столько говорит?

Б.Н.: Надо же что-то говорить.

А.Ш.: Вспоминается очень простой пример: Эллочка-людоедка существовала во все времена. Просто сейчас средства массовой коммуникации позволяет ей чаще оказываться на экране. Из тридцати слов словарного запаса сложно складывать длинные и замысловатые конструкции, которые она пыталась сейчас изобразить.

Она справляется, у нее нет того, что было у предыдущей барышни.

А.Ш.: Там происходит забавное явление, которое в медицинском языке называется словом "шизофазия". Хрестоматийный пример из Большой медицинской энциклопедии: "Родился на улице Герцена. В гастрономе № 22. По призванию библиотекарь. В народе – колхозник" и так далее. Помните этот пример, когда человек говорит, в общем-то, грамматически более или менее правильно, но смысла в высказываниях нет почти никакого.

А что в обществе привело к возможности такой речи, совершенно бессодержательной, какие процессы? Язык формирует, но язык и формируется. Что к этому привело?

А.Ш.: Язык формируется из определенных прецедентных контактов с языком. Если человек читает, получает образование, смотрит телевизор, читает газеты и книги, он накапливает определенную базу грамматических и мыслительных конструкций. Видимо, контакт с таким языком был не очень обширен у этой девушки: когда в попсовой песне "джага-джага, мне это надо-надо", она, собственно, так же и мыслит.

Она говорит правильные вещи: "Дорог не подарок, дорого внимание". Почему она считает, что нужно об этом говорить столько и так солидно и уверенно?

Б.Н.: Это уже психическое качество. Это черта характера или просто приобретенная черта этого субъекта.

У 50% населения такое психическое качество?

Б.Н.: А почему бы и нет.

А.Ш.: Человек оказался перед камерой, нужно самовыразиться, а самовыражаются с помощью определенных, в том числе языковых, средств. Я услышал там несколько канцеляризмов: "с учетом, дружеское отношение". Она пыталась их вставить, полагая, что они спасут ситуацию.

Может быть, так говорят ее преподаватели, так говорят телевизионные дяди и тети.

А.Ш.: Эти слова существуют в некоем хаотическом словаре. Просто нет структур когнитивных, извините за выражение, которые позволили бы их выстроить в значимые.

То есть если говорить честно, нет мозгов, а речь дана.

А.Ш.: Мозги есть. В мозгах просто не прокарябаны нейронные дорожки – повторением они прокарябываются. Если человек все время повторяет сложноподчиненное предложение, много раз пишет его, подчеркивает, разбирает по составу, заучивает, он сможет им потом пользоваться. Видимо, там не процарапаны эти дорожки настолько глубоко, чтобы ими пользоваться. Это такая попытка нейрофизиологического объяснения.

Внимание! У вас отключен JavaScript, ваш браузер не поддерживает HTML5, или установлена старая версия проигрывателя Adobe Flash Player. Загрузите последнюю версию флэш-проигрывателя.

Скачать видео

У меня это не вызывает смеха и не вызывает грусти – у меня это вызывает огромную жалость.

Б.Н.: Это не объект языкознания, это объект психиатрии.

А.Ш.: Я бы так категорично не оценивал эту ситуацию. Мне она даже не кажется странной, если честно.

Так разговаривают многие.

А.Ш.: Дело даже не в разговоре. Во-первых, сама ситуация для этой пожилой женщины была очень необычной, шоковой. Она явно растеряна, она находится в состоянии стресса, поэтому часть информации из вопроса она не улавливает. Во-вторых, я думаю, что ей некоторые понятия из вопроса просто не знакомы – то, что падающие звезды дают тебе возможность загадать желание, что есть некий фольклорный механизм, такая примета. Она просто могла не знать этого. Поэтому она была вдвойне растеряна: с ней вроде бы говорили по-русски, но это все равно что с ней бы айтишник заговорил на своем жаргоне. Она была в шоке.

Наконец мы приходим к последнему вопросу. Он навяз на зубах, но не затронуть его тоже совершенно нельзя. Это то, что красиво называется обсценной лексикой, а некрасиво – матерной руганью. Я не могу сказать, что мат – это что-то новое. Мат употреблялся всегда. Но сейчас у меня ощущение, знаете, как врачи в сериалах кричат: "Мы его теряем!". Мы его теряем, мы теряем мат. И это вызывает у меня озабоченность. Не потому, что я люблю материться, нет. Это вызывает у меня озабоченность, потому что если раньше мат был способом выражения экспрессии, то теперь мат есть способ разговаривать. Каждый день ходя по улице, я слышу, как люди беседуют матом, не зная, что они беседуют матом. Через каждые два слова одно и то же – мат стал неинтересным, мат стал скучным. Кстати, вот пример скучного мата в очень забавной ситуации.

Внимание! У вас отключен JavaScript, ваш браузер не поддерживает HTML5, или установлена старая версия проигрывателя Adobe Flash Player. Загрузите последнюю версию флэш-проигрывателя.

Скачать видео

У Сергея Довлатова, любимого мною, один из героев по ночам тихо бредит матом. Я не скажу, что он говорил, я не могу это воспроизвести.

А.Ш.: "Эх, плывут муды да на глыбкой воды...". По-моему, это пример высокой поэтики. Дядя Миша в повести "Заповедник".

Б.Н.: Вы знаете, я думаю, что язык не может избавиться или потерять свою экспрессивную функцию. Просто мат действительно ее утрачивает, становится чем-то вроде междометий, но на место этих слов приходят другие, с яркой экспрессивной окраской. Не случайно в уголовной среде матерные выражения ничего не значат. А вот слово "козел" - это, извините, такое выражение, после которого надо хвататься за нож.

Еще, если позволите, выскажу одно свое соображение. Я недавно в польской газете читал расшифровку разговоров польского пилота со смоленским диспетчером перед катастрофой самолета президента Качиньского. Вы знаете, этот разговор наполовину состоит из мата. Разговор велся по-русски, потому что пилот польского самолета прилично говорил по-русски. И я начинаю думать, что как они говорят, как они общаются, они такие же и профессионалы. Я не исключаю, что то, что человек не умеет говорить, свидетельствует еще и о его слабом, низком профессиональном статусе. Может быть, грешно говорить об этой катастрофе, но меня поразило, что половина слов, как у нас говорят, "запиканы" - там стоят многоточия или звездочки.

Борис Юстинович, скажите, а в чем изменилось использование мата тогда и сейчас – например, в литературе, в искусстве? Это же в той или иной мере было – эвфемизмы, даже просто слова.

Б.Н.: Нет, в печатных текстах это не допускалось. В печатных текстах на русском языке это было возможно только в эмигрантской литературе, а в журналах и книгах это появилось уже в постсоветские времена. До тех пор цензура строго убирала это, даже если эти слова у автора присутствовали. А в устной речи, конечно, эти слова использовались. Я не скажу, что они плохи сами по себе – они плохи не на своем месте: есть ситуации, есть окружения, в которых они допустимы или даже нужны.

А какие?

Б.Н.: Например, разговор двух уголовников: на своем месте должны быть матерные слова, без этого нельзя.

А если к вам подходят ночью и говорят: "Дай закурить", и вы прекрасно понимаете, почему подходят, а вы им говорите: "Мы с вами на брудершафт не пили"?

Б.Н.: Боюсь, что я покопаюсь в своей памяти и найду подходящие матерные выражения.

То есть это будет уместно?

Б.Н.: Ну, а что делать?

А неуместно где?

Б.Н.: Неуместно, во-первых, в образовательной среде, в интеллигентной среде, в которой тем более присутствуют женщины или дети. Знаете, все диктуется обстоятельствами. Я считаю, что и в художественном тексте иногда матерное слово нужно – так бывает: это характеристика персонажа, характеристика ситуации. Но Боже упаси учить этому или пропагандировать это.

Алишер, у вас, по-моему, другое мнение.

А.Ш.: Да нет, я в целом согласен с Борисом Юстиновичем. Вечный вопрос "Почему?" в отношении мата не так прост. Мат табуируется по нескольким причинам. Во-первых, поскольку эта лексика связана с половым актом, некоторые ситуации действительно предполагают неуместность, поскольку эта сфера табуированная, интимная и непубличная. Мне кажется, поэтому в публичных местах мат режет слух.

Второй момент, который связан с языком в целом, - это обесценивание языка, которое упоминают, рассуждая о мате. Мат ведь заменяет большую часть эпитетов, мат делает ненужным словарный запас. Имея в своем арсенале три-четыре матерных слогоморфемы и их словоформы, можно выразить любую мысль в контексте. Не знаю, можно ли рассуждать об абстрактных понятиях – наверное, как-то можно, но тогда другие слова становятся не нужны, и язык обедняется. Человек теряет часть своего лексикона.

Мне хотелось бы буквально в одном слове коснуться еще одной частности – эвфемизмов. Вы говорили о ритуальных услугах, а я в связи с матом вспоминаю слово "блин", которое слышится всюду. Почему-то оно мне кажется гораздо более противным, чем аналогичное матерное слово.

Б.Н.: Это вопрос спорный. "Блин" не ориентирует нас прямо к сексуальной сфере – уже на том спасибо. Это просто слово-паразит, такое же как "типа", "как бы", все другие многочисленные слова, которые ничего не значат, но являются прокладками, смазками между обычными словами, если обычные слова не находятся.

А.Ш.: Я бы сказал, что у этого слова все-таки есть смысл, и этот смысл – досада. Это слово выражает досаду легитимным способом. То есть вместо того, чтобы сказать тот самый матерный эквивалент, можно нормативно сильно высказать свою досаду. Скорее, в дружеском контексте.

Напоследок я прошу вас напрячь некоторое совсем абстрактное мышление и по возможности политнекорректно. Какого человека создает наш нынешний, теперешний язык? Может быть, не вполне серьезно. А может, и серьезно.

Б.Н.: Знаете, когда-то философ Зиновьев писал о "хомо советикус", о советском человеке. У нас сейчас "хомо постсоветикус", и я не могу сказать, что язык создает его. Но язык для меня является очень сильным диагностирующим средством, и я вижу, кто передо мной: или необразованный человек, или хам, или еще кто-то. Вот эту роль язык играет очень действенно.

Так кто перед вами, Борис Юстинович?

Б.Н.: Нет обобщенного человека. Есть, слава Богу, люди грамотные, люди интеллигентные, деликатные, а есть хамы, есть сволочи, есть кто угодно – что ж их обобщать.

А.Ш.: Если говорить о массовом человеке, я полагаю, что новый язык и те процессы, которые в нем происходят, создают идеального потребителя. В условиях рынка это единственный человек, который нужен системе капиталистического производства и потребления благ. Потребителя он создает очень просто. Приведу один пример, который меня поразил еще в 90-х. Я занимался пословицами и поговорками, то есть идиоматикой, и мне в руки попал коммерческий словарь английских пословиц и поговорок. И там давалась этимология. Я обнаружил, что больше половины пословиц пришли из рекламы, из рекламных слоганов – "Кто пойдет за "Клинским"?" и все прочее, связанное с рекламным полем, из которого выдергиваются удачно созданные копирайтером формулы. Они начинают применяться к более широкому контексту житейских ситуаций, но своего изначального референта они не теряют.

Спасибо вам. Я хочу напомнить, что Борис Юстинович предложил нам замечательную "энтимологическую" (для придирчивых пользователей сообщаю: здесь нет ошибки, она так и называется) игру, которая сейчас идет на форуме.
-25%
-40%
-50%
-50%
-50%
-15%
-10%
-30%
-20%
0070970