Главное
Минск
Эксклюзив
Деньги и власть
В мире
Кругозор
Происшествия
Финансы
Недвижимость
Спорт
Авто
Леди
42
Ваш дом
Афиша
Ребёнок.BY
Про бизнес.
TAM.BY
Новости компаний

Программы и проекты TUT.BY
  • Архив новостей
  • Архив новостей
    ПНВТСРЧТПТСБВС
    2829301234
    567891011
    12131415161718
    19202122232425
    2627282930311

Общество


Кастусь ЛАШКЕВИЧ, Максим ГАЙКО (видео),

Принято считать, что в советское время в Беларуси не было диссидентов. Тот, кто однажды задался этим вопросом, знает: это неправда. Просто белорусы,
Сергей Николаевич ХАНЖЕНКОВ родился в лагерном поселке Усть-Утиный Магаданской области в 1942 году.

Его дед и отец были репрессированы. С 1955 года семья переехала в Минск. Окончил школу, учился на гидротехническом факультете Политехнического института. Арестован весной 1963 года в Минске. Осужден на 10 лет лагерей по ст.ст. 69, 65 и 67, ч.1 УК БССР за антисоветскую деятельность, создание антисоветской организации и диверсию - подготовку взрыва глушителя одной из минских радиостанций. Наказание отбывал в Дубравном концлагере МВД Мордовской АССР. 

В 1973 году вернулся в Минск. Работал инженером в Белгипродоре и на заводе имени Кирова. В 1990-х - сотрудник московского отделения общества "Мемориал".
в отличие от соседей, не очень-то жалуют своих героев. "Войнушка" у бюста кровавого Сталина на одноименной линии - это почти модно. А спроси сегодня на улице, кто такой диссидент, половина не ответит. Накануне Нового года корреспонденты TUT.BY побывали дома у настоящего диссидента Сергея Ханженкова. В 1963-м за создание в Минске антисоветской организации и планы по подрыву радиоглушителя его осудили на 10 лет мордовского концлагеря.
 
В эту скромную "сталинку" подле столичного парка Горького он переехал вместе с репрессированными родителями более полувека назад - из колымской высылки. В по-спартански обставленной комнате бывшего антисоветчика - две полки запрещенной когда-то литературы. На старомодном комоде - радиоприемник "Минск-55". Тот самый, по которому он еще подростком вместе с родителями слушал "вражеские радиоголоса". За стеклом - портрет Сахарова, на шкафу - кусочек колючей проволоки - память про то, что ему пришлось пережить. За нашей беседой внимательно наблюдает 5-летний внук Ханженкова Юлиан. Пока его интерес вызывает лишь стеклянный глаз нашей телекамеры. Однако пройдут годы, и он обязательно спросит у деда и про Сталина с КГБ, и про мордовский концлагерь и минскую радиоглушилку. Записанное нами интервью, надеюсь, станет для него и для тысяч его сверстников правдивым свидетельством. 
 

"Мое детство прошло среди бывших заключенных. Мои друзья были детьми репрессированных"

 
- Сергей Николаевич, сталинисты репрессировали и вашего деда, и отца. С чего все началось?
 
- Деда (по линии мамы), Сергея Никитича Громова, я никогда не видел. Он был сельским учителем, эсером, жил в Поволжье. В 1929 году, когда в СССР началась насильственная коллективизация, он стремился противостоять машине заговорами: собирал группы противников, писал листовки. То есть вел такую же наивную деятельность, как впоследствии и я. В 1929-м его выслали в ГУЛАГ на Соловки, откуда он вернулся через три года. В 1937-м деда забрали вторично.
 
Отец, Николай Иванович Ханженков, был комсомольцем, сельским активистом, благодаря чему попал учиться в Московский институт инженеров транспорта. Однако после третьего курса его арестовали ни за что. За окном - 1935 год. Так называемый "кировский поток". Ни в чем не повинных людей брали по разнарядке, по спискам. Так отец на пять лет попал в лагерь на Колыму. После этого он в душе стал антисоветчиком.
 
- Родители воспитывали вас в антисоветском духе?
 
- Напрямую нет. При Сталине это было невозможно. Родители, наоборот, старались оградить детей от собственных "ошибок". Никакой настройки, разговоров в семье не было. Однако я родился в лагерном поселке на Колыме, где отец остался работать после освобождения. Все мое детство прошло среди бывших заключенных. Мои друзья были детьми репрессированных. Там не нужно было рассказывать. Смотри, запоминай, анализируй. Каждую весну в Магадан приходили пароходы с заключенными. Мы смотрели на колонны, уходящие на север. Естественно, стали возникать вопросы, ответы на которые нельзя было найти в газетах или в кино. Пропаганда - отдельно, люди - отдельно.
 
Помимо этого, я присматривался к отцу, о чем он не догадывался. Видел его реакцию, отличную от официальной. Он пережил перелом от убежденного коммуниста до антисоветчика. Потому много читал, анализировал - ему все было интересно.
 
В 1953-м, когда Сталин умер, мне было 11 лет, и я уже все понимал.

Внимание! У вас отключен JavaScript, или установлена старая версия проигрывателя Adobe Flash Player. Загрузите последнюю версию флэш-проигрывателя.


Скачать видео
 
 

"Одних бесед на кухне мне было недостаточно"

 
- Как вы оказались в Минске?
 
­- Случайно. В 1955 году, когда отцу наконец разрешили выехать с Колымы, он нашел в Минске работу по специальности ­ "инженер-автодорожник". Я же закончил тут школу, поступил на гидротехнический факультет Политехнического института. Жизненные взгляды и принципы приобретали четкие черты.
 
- Способствовала ли этому царившая в Минске атмосфера?
 
- После Магадана это был иной мир. Там я видел людей, понимавших, что происходит. Здесь - в основном тех, кто стремился выжить. После репрессий, войны, голода людям было не до осмысления происходящего.
 
После ХХ съезда КПСС в 1956-м, где произошло разоблачение культа личности Сталина, появилась надежда. Казалось, что власти сами все устроят. Однако вскоре стало ясно: все понарошку, и никто не собирается ликвидировать систему. Поняв это, я думал только о том, что делать дальше.
 
Одних бесед на кухне мне было недостаточно. Вести агитацию, создавать полноценные организации было невозможно. Именно тогда появилась мысль о создании антисоветской организации и о брутальной форме борьбы ­- взрыве радиоглушителя в Минске, который бы стал символическим актом, толчком для дальнейших действий. Поясню, зарубежные радиостанции "Радио Свобода", "Голос Америки" и другие были единственной возможностью за "железным занавесом" получать объективную информацию о происходящем. Естественно, власти их нещадно глушили.
 
- Как вы нашли единомышленников, и какие цели ставили перед собой?
 
- Нас было четверо. В институте нашлись, по крайней мере, два человека, разделявших мои взгляды. Плюс мой школьный товарищ. Нашей целью была борьба с советской властью. Я даже написал проект программы нашей организации - своеобразный манифест о намерениях.
 
 

"Взрывчатку откопали в деревне, шрифт взяли в типографии"

 
- Страховались от утечек информации?
 
- По наивности мы полагали, что пока не "вышли в эфир", бояться нечего. На самом деле, все процессы тщательно отслеживались агентами КГБ. Они были повсюду. Думаю, я привлек их внимание еще в школе, отказавшись вступать в комсомол.
 
- Интересно, как к этому отказу отнеслись ваши одноклассники, учителя?
 
- Одноклассники - с интересом. Учителя предупреждали, что плохо кончу.
 
- Возвращаясь к созданию антисоветской организации, насколько удалось реализовать ваш план?
 
- Мы были лишь на начальной стадии. Институтский товарищ рассказал, что знает, где в его деревне закапывали снаряды времен недавней войны. Летом мы туда поехали и действительно нашли снаряды. На военной кафедре в институте нашей специализацией было саперное дело. Потому мы без труда отпилили взрыватель. Далее я составил план объекта - металлической мачты с радиоглушителем, основа которой и сегодня возвышается во дворах между проспектом Независимости и улицей Козлова - подле костела Святого Роха. Один раз поздно вечером перелез на территорию, сделал замеры для расчетов. Нужно было организовать подрыв так, чтобы при падении башня не задела дома.

Та самая радиомачта, которую хотел взорвать Ханженков
Та самая радиомачта, которую хотел взорвать Ханженков
 
Параллельно с диверсией мы планировали выпустить разовые листовки с разъяснениями акта. Младший брат однажды показал мне отработанный шрифт, который они с ребятами нашли во дворе типографии "Во славу Родины". Так у меня собралось несколько кило шрифта, вполне пригодного для печати.
 
Подрыв планировалось совершить поздней ночью, в непогоду, чтобы вокруг не было случайных прохожих.
 
- Вы планировали диверсию в 1963 году?
 
- Нет, конкретных дат не существовало, ведь до реализации плана было еще далеко. Мы занимались подготовительной работой, не зная о том, что органы контролировали все наши действия. 
 

"Через предателя нам хотели навязать взрыв завода"

 
- Вы не чувствовали, что за вами следят?
 
­- Нет. Предателем оказался один из нас - мой одноклассник. До сих пор не знаю, сотрудничал ли он с органами до этого, либо наше дело стало для него первым.
 
Через него нам пытались навязать иные антисоветские сценарии - встречу с иностранцами, взрыв не глушителя, а целого завода. Мы, конечно, отказывались. Потом стало понятно, что таким образом на нас хотели собрать больше компромата, подвести под более серьезную статью и получить за это больше звездочек. Например, если бы мы вступили в связь с иностранцем, это грозило бы обвинением в измене родине.
 
Хотя это и так была для них большая удача. До нас ничего подобного в Минске не было.
 
- При каких обстоятельствах вас арестовывали?
 
- День ареста тщательно готовился - нас нужно было взять с поличным. Стояла весна 1963-го. Мы собрались на практику. Следовательно, нужно было спрятать снаряд, план глушителя, программу организации и шрифт.
 
Утром 27 мая 1963 года я должен был отвезти болванку от снаряда товарищу по его предложению. Положил ее в чемоданчик и поехал. В автобусе меня и взяли, сославшись на то, что точно такой же чемоданчик был в тот день украден. В отделении милиции, куда меня привели, человек сказал, что чемодан - его. Открыли, а там снаряд. "Это не по нашей части", ­- разыграли сценку милиционеры и позвонили в КГБ.

 
- Вы тогда уже поняли, что случилось?
 
- Понял, когда незнакомый человек назвал мой чемодан своим.
 
В первый день я пытался рассказывать сказки, что случайно нашел снаряд, хотел его вывезти. Однако в это же время моего товарища взяли в институтском общежитии - со шрифтом и программой. Он сразу начал рассказывать и на следующий день мне предъявили его показания: “Ну, что ты отпираешься”.
 
Самое интересное произошло с третьим. В день, когда брали нас, он, ничего не подозревая, прогулял работу. В КГБ подумали: парень что-то пронюхал и скрывается. Для поиска подключили, наверное, всю агентуру, и на следующий день на него набросились прямо на улице.
 
Полгода, пока велось следствие, мы провели в “американке” - внутренней тюрьме КГБ. Потом был Верховный Суд и приговор.

Внимание! У вас отключен JavaScript, или установлена старая версия проигрывателя Adobe Flash Player. Загрузите последнюю версию флэш-проигрывателя.


Скачать видео
 
 

"Отца даже не уволили с работы"

 
- 7 октября 1963 года вас, "организатора и руководителя антисоветской организации", приговорили к 10 годам исправительно-трудовых лагерей за "попытку совершить диверсию", а также "антисоветскую агитацию и пропаганду". Как проходил судебный процесс?
 
- Он был закрытым. Единственное, на него пустили родителей. О моем аресте их также известили сразу.
 
- Какой была их реакция?
 
- У родителей был комплекс вины за произошедшее. Мы вместе слушали передачи "Радио Свободы" и "Голоса Америки", но они и подумать не могли, что это станет для меня сигналом к действию. Тем более они прекрасно представляли, что такое лагерь и что меня там ждет.
 
Правда, это было время, когда они уже "рикошетом" не пострадали. Отца даже не уволили с работы.
 





 
 

"В лагере была полная свобода мысли"

 
- 10 лет в Дубравлаге в Мордовской АССР не шутка. В каких условиях вас там содержали?
 
- Они существенно отличались от тех, в которых сидел мой отец и которые описаны у Солженицына. В 1960-е уже демонстрировалось, что репрессий нет, а тех, кто
Заключенный Дубравлага Ханженков
Заключенный Дубравлага Ханженков
“думает неправильно”, советская власть исправляет. Своего рода либерализация. Причем я почувствовал это еще во время следствия. Ко мне, 21-летнему студенту, обращались только по отчеству с полной доброжелательностью: "Мы только хотим вам помочь".
 
То же самое и в лагере. У нас был 8-часовой рабочий день на заводе. Все остальное время ты свободен. Мы очень много читали, занимались, спорили, беседовали. Говорили только то, что думали. Была полная свобода мышления.
 
- А как обстояло дело с получением информации?
 
- Можно было выписывать, получать из дома газеты, книги. Много исторической, философской литературы привозили из Москвы, Ленинграда, Прибалтики, Украины. Самообразование было основным смыслом нашего заключения. Многие учили языки (вплоть до японского).
 
- А что было самым сложным?
 
- Срок. Все-таки неволя. Раз в год нам разрешалось на трое суток видеться с родными и близкими. Мама, Зинаида Сергеевна, приезжала ко мне все десять лет. Отец нет - говорил, что лагерные воспоминания для него невыносимы. У нас была постоянная переписка. Родители к тому времени успокоились, поняли: это совсем не то, что когда-то испытали сами.
 
- Иными словами, вас просто изолировали от общества и убрали подальше с глаз…
 
- Что было - постоянное давление со стороны органов и администрации лагеря, цель которого - сломать человека. В ходе бесед предлагали раскаяться, стать на “путь исправления” в обмен на освобождение. Сексоты, стукачи были повсюду. Я этот путь сразу отверг. Отказываться от своих убеждений - путь в никуда, что и показала дальнейшая жизнь. Все, кто "раскаялся", шел на сотрудничество (чаще всего тайное), оказывались и не с одной стороны, и не с другой. Их не воспринимали всерьез ни власти, ни друзья. У меня же, наоборот, в лагере появились друзья, с которыми я общался и после освобождения.
 
 

"Товарищи вычеркнули произошедшее из жизни"

 
- Что стало с вашими друзьями - Георгием Серегиным, получившим тоже 10 лет лагерей, и Виктором Храповицким, осужденным на 8 лет?
 
- Мы все находились в одном лагере. Однако, в отличие от меня, они "поняли", что попали в эту историю “случайно” и написали прошение о помиловании. Им скостили сроки заключения, однако после выхода на свободу ребята разорвали все связи. Попросту вычеркнули случившееся из жизни. Совсем недавно прочитал в журнале "Абажур" репортаж из Глубокого, откуда был родом Виктор. Оказалось, его дети ничего не знали о судьбе отца.
 
Сегодня их двоих уже нет в живых.
 
- А какова судьба третьего товарища-провокатора, сдавшего вашу группу органам?
 
- После 10 лет заключения я вернулся в Минск и стал интересоваться у одноклассников о Валерии. Никто ничего о нем не знал. Однажды я совершенно случайно столкнулся с ним на улице. Он смутился, и я прошел мимо. Потом слышал, что он спился.
 
 

"Были люди, сидевшие еще за Кронштадтский мятеж 1921 года"

 
- В одном из интервью вы упомянули, что 80% заключенных мордовского лагеря были осуждены за преступления во время нацистской оккупации…
 
- В обиходе Дубравлаг называли лагерем для политзаключенных, официально - для "особо опасных государственных преступников".
 
У нас были люди, сидевшие еще на Соловках за Кронштадтский мятеж 1921 года. 10 лет отсидит - отпустят. Потом сарай в колхозе сгорит - его снова сажают…
 
Хотя, действительно, основная статья, фигурировавшая в обвинительных приговорах, - "измена Родине". Среди "изменников" основную массу составляли те, кто сотрудничал с немцами во время оккупации, - коллаборационисты.
 
Было немало тех, кто после насильственной коллективизации и репрессий добровольно шел на службу в немецкую полицию. Это убежденные полицаи. Однако основную массу полицаев составляли люди, попавшие в переделку. Это были люди со сломанными принципами, без всяких убеждений.
 
Среди полицаев было много белорусов. И это неудивительно: в отличие от России вся Беларусь находилась под немецкой оккупацией.
 
- Были ли в их числе настоящие преступники, руки которых по локоть в крови?
 
- Трудно сказать. Сами они это отрицали, а в приговорах у многих было написано: участие в расстрелах. Как составлялись многие приговоры, сегодня хорошо известно.
 
 

Знакомство с легендарным Остриковым

 
- Были ли в лагере представители антисоветского национального сопротивления, в частности белорусские националисты?
 
- В основном это литовские "лесные братья" и украинские "бандеровцы". Но встречал и белорусов - послевоенных партизан. Были и такие, кто попал на Запад, а после войны заброшен на территорию Беларуси в составе разведывательно-диверсионных групп. Со знаменитым американским десантником Тимохом Остриковым мы познакомились сразу по приезде в лагерь и встречались уже на свободе. Это действительно был белорусский националист. Ни о чем другом он говорить не мог. Что-то постоянно читал, писал, с кем-то спорил. Был великолепным рассказчиком! В целом произвел на меня очень сильное впечатление. Особенно тем, что решил десантироваться в БССР в 1952 году. Это самоубийство, ведь еще же был жив Сталин!
 
Интересно, что его товарищ сразу дистанцировался, видно, пошел на сотрудничество с органами. Вокруг Острикова группировались еще 2-3 человека из партизан. Такое белорусское братство.
 
- После общения с ними изменилось ли ваше представление про Беларусь?
 
- В каком смысле?
 
- В советской школе вы вряд ли читали про Великое Княжество Литовское, о котором рассказывал Остриков…
 
- Читал, только не в школьных учебниках, а в книгах Соловьева, Ключевского и др. Те, кто хотел про это знать, находил и читал. Вопрос в другом: какое значение придавать национальному. Для меня это не являлось чем-то определяющим. Такая же история была у любого народа. Однако есть люди, которые базируются на идентичности. Я не такой, но отношусь к ним с пониманием.
 
- На каком языке разговаривали заключенные?
 
- Украинцы, литовцы, латыши, эстонцы между собой только на своем. А так все говорили по-русски.
 
- В разное время вместе с вами отбывали заключение известные советские диссиденты - Синявский, Даниэль, Галансков, Кузнецов, Гинзбург…
 
- Это и был круг моего знакомства. 20% заключенных - участники всякого рода антисоветских организаций, в основном студенческих из Ленинграда и других крупных городов СССР.
 
У каждого из диссидентов была уникальная история, интеллектуальный и антисоветский опыт. Тогда все это было чрезвычайно интересно, ведь подобной информации в открытом доступе, как теперь, не было. Сегодня у меня на полке стоит много книг моих лагерных товарищей - Буковского, Кузнецова, Осипова…
 
- После освобождения поддерживали ли с ними связь?
 
­- Конечно. С теми, кто не сломался. В 1990 году мы все собрались на І съезде политзаключенных в Ленинграде.

Внимание! У вас отключен JavaScript, или установлена старая версия проигрывателя Adobe Flash Player. Загрузите последнюю версию флэш-проигрывателя.


Скачать видео

 

"В Минске за мной следили везде"

 
- Каким вас встретил Минск в 1973-м? Что для вас было самым сложным после освобождения?
 
- Самое тяжелое - потеря лагерных друзей, знакомых, которые все понимали о советском строе и нашей жизни. В Минске царила абсолютно иная атмосфера. Конечно,
Минск, 1973 год
Минск, 1973 год
люди понимали много больше, чем 10 лет назад, но с лагерем все равно не сравнить. Скажешь, бывало, что-нибудь критическое о Ленине, и на тебя сразу косятся. В лагере это вызывало только положительную реакцию.
 
- Как относились к вам, бывшему политзеку, окружающие?
 
- За исключением единичных случаев, хорошо. К тому времени людям было уже интересно. Все свободное время я только тем и занимался, что рассказывал о том, что пережил, видел и слышал. Характерно, если во времена отца за подобный рассказ можно было снова сесть, теперь этому уже не препятствовали.
 
Пока я сидел, слышал, что после освобождения работу найти трудно. Когда вышел, действовала уже новая концепция отношения ко мне и подобным: ни в коем случае не гонять, лишь бы не занимался чем-то “неправильным”. В Минске я без проблем устроился на работу по специальности в Белгипродор, где трудился отец. Правда, с повышением было глухо. Потому через время я ушел из инженеров в рабочие на завод им. Кирова.
 
- Наблюдали ли за вами "гэбисты" после возвращения?
 
- А как же! У них был специальный отдел, занимавшийся наблюдением за освободившимися. Вдруг замечаю, что следят. Но главное в их работе - окружить объект своими людьми. Некоторые даже признавались мне потом. Причем вербовка была хитрая. Моему знакомому не говорили, что нужно следить за "врагом народа". Наоборот: нужно оградить хорошего человека от беды. Такие были везде: и на работе, и там, где жил.
 
- И вы точно знали, кто это?
 
- Не всегда. Просто я с этим смирился, относился, как к необходимому злу. Лишнего не говорил, да и не занимался ничем таким. О создании антисоветских организаций речь уже не шла - чистая подстава людей. В лагере были примеры, когда, освободившись, люди пытались создать организации, и их снова забирали.
 
- То есть у вас таких мыслей уже не было?
 
- В листовках не было смысла, все и так слушали "вражеские голоса". Думал о том, что же делать дальше.
 
- Намерение подорвать глушитель к тому времени переоценили?
 
- По сути - нет. До сих пор убежден: тогда это было нужно. Наивным представляются только методы исполнения.
 
- Давно вас не контролируют?
 
- С развала СССР.
 
 

"Развал "империи зла" стал полной неожиданностью"

 
- В начале 1970-х в интервью западным СМИ о вас упомянул Солженицын: "Вспоминается судьба Сергея Ханженкова, отсидевшего (...) за попытку - или даже намерение - взорвать глушитель в Минске. А ведь исходя из общечеловеческих ценностей нельзя понять этого преступника иначе как борца за всеобщий мир". Вам это каким-то образом помогло?
 
- Солженицын упомянул меня, когда я находился в лагере. Однако я узнал об этом от друга лишь спустя десяток лет после освобождения.
 
- Верили вы в то, что советская империя когда-нибудь прекратит существование?
 
- ­ В том, что Союз развалится, у меня не было сомнений. Никто только не мог предсказать, когда. Для меня это было полной неожиданностью. Казалось, запас прочности у страны большой: народ безмолвствует, недовольные выезжают за границу… Конечно, советская экономика все больше отставала от цивилизованных стран. Но никто не думал, что все произойдет так быстро.
 
В перестройку чувствовал дежавю. По сути, происходило то же, что и при Хрущеве. Сначала он отказался от сталинизма, но потом все вернулось на круги своя…

 
1990 г., Ленинград. На В 1990 году мы все собрались на І съезде политзаключенных
1990 год, Ленинград.  В 1990 году мы все собрались на І съезде политзаключенных
 
- Как вы отнеслись к распаду "великого и могучего", образованию независимых республик?
 
- С большой радостью. Для меня это была "империя зла", как сказал Рейган. Но с одной поправкой: империя не российская, а советская. Что до народов, они стремились к независимости. У меня было много товарищей среди литовцев, украинцев. Я всегда сочувствовал их борьбе, во время январских событий в 1991-м ездил в Вильнюс.
 
 

"Патриотизм - вещь такая же интимная, как личная жизнь"

 
- Зенон Пазняк как-то сказал про вас: "Террористов нам не надо!"
 
- Эти слова мне передавал человек, выходивший на Пазняка. Оказалось, что тот про меня знает, однако лично мы не встречались.
 
- Как вы восприняли развернутую в начале 1990-х белорусизацию?
 
- Я не сторонник белорусизации в том смысле, в котором она предлагалась. Громкое декларирование всегда приводит к ущербу кому-то и чему-то. Считаю, что патриотизм - вещь такая же интимная и тихая, как и личная жизнь. Я русский, но я никогда не буду говорить, что Россия - великая держава, с героическим прошлым и Ильей Муромцем.
 
Если человек внутренне глубоко убежден в белорусскости - ради Бога. Но когда он начинает заставлять других ("Почему ты не такой?"), мне не нравится. С другой стороны, я прекрасно понимаю, что во всех национальных движениях бывают перехлесты. Люди, которых долго чего-то лишали, перебарщивают.
 
- Основываясь на собственном опыте и наблюдениях, почему белорусы все-таки самые отсталые в деле национального строительства?
 
­- Это объясняется тяжелой историей и трагической судьбой народа. ВКЛ я воспринимаю не иначе как Атлантиду. С тех пор Беларусь таскали из стороны в сторону: Речь Посполитая, Российская империя, СССР. Во времена, когда создавалась великая русская литература, в Беларуси, которая была частью Российской империи, ничего подобного не происходило. Сегодня этого достояния (а не виртуальных корней) для национального фундамента не хватает.
 
Взять хотя бы события последней войны. Ужас, что происходило на белорусской земле. Немцы, полицаи, партизаны, "крайовцы", НКВДисты. Люди были полностью дезориентированы и настроены на одно: чарка, шкварка, да лишь бы меня не трогали. Эту установку успешно использует и культивирует нынешняя власть.
 
Внимание! У вас отключен JavaScript, или установлена старая версия проигрывателя Adobe Flash Player. Загрузите последнюю версию флэш-проигрывателя.


Скачать видео
 
 

"В Беларуси все произойдет естественным путем, без революций"

 
- Какие из ваших надежд, появившихся с распадом СССР, до сих пор не оправдались?
 
- Все реализовано только в Литве, Латвии и Эстонии. В Украине - наполовину. В Беларуси и России - почти ничего. Нет даже осознания того, зачем нужна многопартийная система. Необходимо просвещение.
 
- Сколько времени необходимо для того, чтобы наверстать упущенное за минувшие 20 лет?
 
- Не знаю. Для нового поколения уже нет проблемы получения, изучения информации. Есть интернет, можно учиться на Западе. Думаю, дела пойдут очень быстро. Невозможно долго оставаться анклавом в Европе. Причем уверен, все произойдет естественным путем, без революций. Люди просто станут европейцами. Тогда и сменится режим.
 
Сергей Ханженков с внуком Юлианом
Сергей Ханженков с внуком Юлианом
 
- На вопрос анкеты "Радыё Свабода" вы ответили, что сегодня ничто не ограничивает вашу свободу. Это так?
 
- Абсолютно. Я говорю, что думаю. У меня нет самоцензуры. Когда-то через своих друзей мне удалось достать парижское издание "Архипелаг ГУЛАГ". Я его прятал, КГБ приходил ко мне с обыском, но так ничего и не нашли. Сегодня доступна любая литература.
 
- Много ли таких свободных людей вокруг вас?
 
- Много, и чем дальше, тем их становится все больше. Молодежь свободно ездит на Запад, учится там. Думаю, в итоге это приведет к смене в политике.



Фото: автора и из архива С. Ханженкова.